Ерженков

У издания ЕЖ я уже был Владимиром, теперь стал Михаилом. Впрочем, не страшно. Осталось сделать последний логичный шаг и представить меня просто как Ежа. В детстве меня именно так и называли.

Журналист Михаил Ерженков о том, как эмигранту сохранить Россию в памяти и культуре, отказавшись от возвращения:

Олег Кашин очень точно написал об этом чувстве. Тяга к России - почти физическая, а невозможность туда вернуться похожа для некоторых на ломку. Эта тяга не подчиняется никакой логике, она существует сама по себе - как память тела, которое помнит дорогу домой даже тогда, когда разум уже давно знает: дома больше нет, а на его месте осталось пепелище. Ощущение, будто внутри тебя продолжает действовать сила притяжения, которой одинаково безразличны и доводы рассудка, и инстинкт самосохранения.

Мне стоило больших усилий отказаться от поездки в этом году. Друзья, особенно оставшиеся в России, почти хором отговаривали: не надо, забудь про березки, не искушай судьбу, как в прошлом году. И я прислушался. Со старшей дочерью, которую не видел больше года, мы встретились в нейтральной стране и теперь проводим вместе счастливые дни.

И все же эта тоска никуда не исчезнет. Есть вещи, от которых можно отказаться, которые можно осудить, вычеркнуть, оставить в прошлом. Но невозможно усилием воли сделать чужим то, что однажды стало частью тебя самого.

Единственное, что мне действительно помогло, - мемуары первой волны русской эмиграции. Я уже не раз писал о почти терапевтическом воздействии на меня книг Федора Степуна, читая которые я впервые почувствовал, что спасение, возможно, заключается не в попытке забыть Россию и не в надежде однажды к ней вернуться, а в том, чтобы постепенно вытеснить ее из пространства географии в пространство духа, превратить из точки на карте в метафизическую реальность.

Когда-то на Соловках меня особенно поразили воспоминания о катакомбных литургиях новомучеников. Вместо престола - простой стол, вместо епитрахили - холстинные полотенца, вместо вина - клюквенный сок. Православная литургия, даже если она происходит в храме, сама по себе строится на символическом воспроизведении евангельских событий. Но там, в лагере, в условиях гонений, условность становилась условностью в квадрате. И, оказывается, святость не исчезает вместе с утратой привычных форм. Иногда, напротив, она становится еще очевиднее.

Наверное, так же происходит и с Россией для смирившегося эмигранта. В какой-то момент она перестает быть страной в привычном смысле слова, превращаясь в чистую идею, тем самым невидимым Китежем, который невозможно найти на карте и потому невозможно разрушить. Он существует лишь постольку, поскольку существует в человеческой памяти, языке и культуре.

И еще один пример совсем из другой пьесы. У Тома Стоппарда в «Береге утопии» Белинский произносит удивительную фразу: «Литература может превратиться в Россию. Она может быть важнее и реальнее объективной действительности». Иногда единственная Россия, которую уже невозможно отнять, - та, что существует в культуре и памяти. Именно она оказывается важнее любых березок и долговечнее любой политической эпохи.

@ejdailyru

Колонку ОВ я не читал, прочитал только подводку. Ещё прочитал пост Ерженкова.

На правах человека, который полгода после обыска не хотел уезжать из России, пока добрые люди из ФСБ не попросили, имею сказать следующее:

Если вы хоть как-то связаны с политикой, ни в коем случае не садитесь в российскую тюрьму. При малейшем намёке на уголовку — пакуйте вещи в рюкзак и улетайте. Если вы политический и уехали, ни в коем случае не возвращайтесь.

Сесть политическому в российскую тюрьму — это разновидность жёсткого селфхарма. Лучше режьте ляшки бритвой. А иногда даже не селфхарма, а самоубийства. Есть куда менее мучительные способы убить себя. Поищите в интернете.

Если вы думаете, что сидеть в российской тюрьме — это борьба, нет. Нихуя. После того как условная Медиазона напишет про вашу посадку, все про вас забудут. Помнить будут 126 подписчиков канала «Группа поддержки Юзернейма». В следующий раз о вас вспомнят, когда выйдет публикация о вашей смерти в тюрьме. Ваш тихий самоубийственный протест ничего не даст. Стать русским Манделой был шанс только у Навального. Даже медийный Яшин никому нахуй не нужен. Не говоря уже о тебе, рандомный антивоенный пикетчик.

Ты уверен, что хочешь умереть за то, чтобы свободный и живой Николай Рыбаков из Яблока написал, что ты умер за его, Николая Рыбакова, борьбу?

Никакой эмигрантский сплин не сравним с тем, чтобы быть запытаным в российской тюрьме. Точка.

В отпуске совсем забыл проанонсировать свое участие в рок-фестивале Outloud, который пройдет в Праге 29–30 августа.

И если 30 августа на сцену выйдут хорошо всем знакомые группы, и рок-фестиваль будет похож на рок-фестиваль в привычном смысле слова, то 29 августа эту же сцену займут лекторы. Будут разговоры о кино, искусстве, истории и литературе. Среди спикеров заявлен и я. Покажем фильм «Кушнир», после чего поговорим с залом. Организаторы задали рамку обсуждения так: «Нужен ли протест, если его видят всего пять человек?», - но, уверен, разговор этим вопросом не ограничится. Поговорим и о природе протеста, и о самом фильме, и о документальном кино в принципе.

Олег Кашин очень точно написал об этом чувстве. Тяга к России - почти физическая, а невозможность туда вернуться похожа для некоторых на ломку. Эта тяга не подчиняется никакой логике, она существует сама по себе - как память тела, которое помнит дорогу домой даже тогда, когда разум уже давно знает: дома больше нет, а на его месте осталось пепелище. Ощущение, будто внутри тебя продолжает действовать сила притяжения, которой одинаково безразличны и доводы рассудка, и инстинкт самосохранения.

Мне стоило больших усилий отказаться от поездки в этом году. Друзья, особенно оставшиеся в России, почти хором отговаривали: не надо, забудь про березки, не искушай судьбу, как в прошлом году. И я прислушался. Со старшей дочерью, которую не видел больше года, мы встретились в нейтральной стране и теперь проводим вместе счастливые дни.

И все же эта тоска никуда не исчезнет. Есть вещи, от которых можно отказаться, которые можно осудить, вычеркнуть, оставить в прошлом. Но невозможно усилием воли сделать чужим то, что однажды стало частью тебя самого.

Единственное, что мне действительно помогло, - мемуары первой волны русской эмиграции. Я уже не раз писал о почти терапевтическом воздействии на меня книг Федора Степуна, читая которые я впервые почувствовал, что спасение, возможно, заключается не в попытке забыть Россию и не в надежде однажды к ней вернуться, а в том, чтобы постепенно вытеснить ее из пространства географии в пространство духа, превратить из точки на карте в метафизическую реальность.

Когда-то на Соловках меня особенно поразили воспоминания о катакомбных литургиях новомучеников. Вместо престола - простой стол, вместо епитрахили - холстинные полотенца, вместо вина - клюквенный сок. Православная литургия, даже если она происходит в храме, сама по себе строится на символическом воспроизведении евангельских событий. Но там, в лагере, в условиях гонений, условность становилась условностью в квадрате. И, оказывается, святость не исчезает вместе с утратой привычных форм. Иногда, напротив, она становится еще очевиднее.

Наверное, так же происходит и с Россией для смирившегося эмигранта. В какой-то момент она перестает быть страной в привычном смысле слова, превращаясь в чистую идею, тем самым невидимым Китежем, который невозможно найти на карте и потому невозможно разрушить. Он существует лишь постольку, поскольку существует в человеческой памяти, языке и культуре.

И еще один пример совсем из другой пьесы. У Тома Стоппарда в «Береге утопии» Белинский произносит удивительную фразу: «Литература может превратиться в Россию. Она может быть важнее и реальнее объективной действительности». Иногда единственная Россия, которую уже невозможно отнять, - та, что существует в культуре и памяти. Именно она оказывается важнее любых березок и долговечнее любой политической эпохи.

Свежий @kashinplus (полный текст и аудио - для подписчиков; подписывайтесь):

Отговаривать действительно бесполезно. Люди, не могущие без России, как будто подсознательно делают выбор в пользу тюрьмы, которая для них менее страшна, чем невозможность побывать среди березок или увидеть родственников, и даже менее романтические аргументы — кто-то болеет, или квартиру продать надо, или какую-нибудь справку получить, которую заочно не оформляют, — кажутся не более чем оправданием этой иррациональной тяги, которую очевидные тюремные риски только усиливают. Это заметнее, если проговорить вслух — да, мол, мне так важно проститься с умирающей бабушкой, что ради этого я согласен с перспективой сесть в тюрьму; в наше время говорить о какой бы то ни было нормальности странно, но все же — нормально ли это, платить годами свободы за прощание с бабушкой или тем более за возможность продать квартиру? А люди готовы платить, люди едут. Смотрят (смотрят, конечно; аргументация типа «я не знал, за новостями не слежу» — это только для суда, в 2026 году так уже просто не бывает) на тех, кто уже сел, но остановить себя почему-то не могут.
И что если эта странная тяга на самом деле и есть настоящая любовь к России, которая сильнее свободы и вообще сильнее всех рациональных доводов? Невыносимость эмиграции чаще принято увязывать с какими-то сугубо бытовыми трудностями, с невозможностью завести счет в банке или снять квартиру, но не надо отказывать нашим современникам и в том, что мучило нашу первую волну — сама по себе невозможность оказаться в родных местах кажется унизительной и несправедливой настолько, что любые риски ничего не значат в сравнении с этой несправедливостью.

Два года назад в СИЗО Биробиджана погиб пианист Павел Кушнир.

Сегодня на Republic вышел отрывок из его романа «Косяг и Бегемод». Но в нашем архиве есть еще несколько текстов, посвященных «большому человеку, которого все проглядели»:

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC»

• Одиночество как поступок. Большое интервью Константина Шавловского с Сергеем Ерженковым

• «Никто не герой, кроме жертвы». Лев Оборин о «Биробиджанском дневнике» Павла Кушнира, погибшего год назад от голодовки в СИЗО

• Большой человек, которого все проглядели. Жизнь и судьба пианиста и писателя Павла Кушнира

• «Русская литература и метод нарезки». «Отдел культуры» публикует эссе Павла Кушнира, погибшего в Биробиджанском СИЗО

Если человек вырос в аду, это многое объясняет в его поведении. Но объяснение - это не оправдание. Прошлое, каким бы тяжелым оно ни было, не дает ему пожизненного права таскать этот ад за собой и - уж тем более - навязывать его другим. Беда нашего времени в том, что объяснение незаметно превратилось в оправдание, а сочувствие - в моральную амнистию. Особенно если речь заходит о политике. Историческая травма стала чем-то вроде бессрочной индульгенции или алиби: предъявил ее вместо аргумента - и любое сказанное тобой свинство перестает считаться свинством.

Наверняка многие уже читали пост Саакашвили про «Наташек». Не буду пересказывать, желающие могут сами его найти и прочитать. Удивил меня не столько сам пост, сколько готовность некоторых комментаторов оправдать одновременно и сексизм, и национальные стереотипы.
Аргументы универсальные - все равно йод из старой советской аптечки: им пытаются мазать вообще все. Дальше по инструкции: вокруг ушиба рисуем йодную сеточку из имперства, колониализма, коллективной памяти, исторической травмы, многовекового угнетения и накопленной боли. После такой обработки как будто любая рана перестает сочиться гноем, а любая мерзость перестает быть мерзостью.

Оставим на минуту политику и переведем разговор в область психологии. Представим взрослого мужчину. Он не способен выстроить отношения, постоянно срывается на окружающих, хамит и всякий раз, когда ему указывают на его поведение, достает из памяти свое тяжелое детство.

Предположим, это чистая правда. Предположим, детство действительно искалечило его психику и нанесло такие травмы, от которых он уже не смог полностью оправиться. Но тогда возникает простой вопрос: до какого возраста этот аргумент способен вызывать сочувствие окружающих, а после какого - перестает? Где проходит та невидимая черта, за которой ответственность за собственную жизнь уже нельзя переложить на события тридцати- или сорокалетней давности? Никто же всерьез не станет утверждать, что пятидесятилетний человек может бесконечно жить по законам своей детской комнаты и донашивать старые обиды, как донашивал когда-то за старшим братом обувь.

Когда человечество жило в христианской парадигме, ответы на мои вопросы казались простыми. И в православной, и в католической традиции существует представление о возрасте, когда человек уже способен отличать добро от зла, осознавать свои поступки и нести за них личную ответственность. Можно спорить о том, наступает ли этот момент в 7 лет или позже, но сам принцип был предельно прост: за совершенное отвечаешь ты, а не твое прошлое.

Современный секулярный мир эту границу почти стер. Личную ответственность все чаще растворяют в коллективной, коллективную - в исторической, а историческую - в бесконечной цепочке взаимных обид. В результате за слова будто бы уже никто не отвечает.

Почему так произошло - отдельный разговор. Новая этика, увлечение психологией, анонимность в социальных сетях, привычка мыслить коллективными категориями - думаю, причин много. Но итог один - мы почти перестали замечать момент, когда попытка понять превращается в попытку оправдать. Травма действительно многое объясняет - но ровно до того момента, пока ее не начинают использовать как бессрочную лицензию на любые поступки настоящего.

Кадр дня - сотрудники склада Ozon наблюдают за тем, как горит склад соседнего Wildberries.

Хоть убейте, я не понимаю, какой военный смысл имеет методичное уничтожение складов маркетплейса. Причем не вообще складов, а складов вполне конкретной компании. Меня не убеждают скриншоты из серии - «вот, смотрите, какая-то ждуля, отправляя мужа на заработки, заказала ему бронежилет или российские солдаты используют луганские ПВЗ, чтобы прокачать казенную экипировку». Делать из этого вывод, что склад используется для хранения товаров двойного назначения, - довольно странная логика. Даже если такие товары там действительно есть, их доля в общих объемах снабжения российской армии исчезающе мала. С тем же успехом можно любой строительный гипермаркет обозначить как военную целью только на том основании, что там можно купить лопату или генератор.

Когда ВСУ били по нефтебазам и топливной инфраструктуре, военная логика была понятна. Топливо - это кровь любой армии, и нарушение логистики прямо влияет на снабжение фронта. Это можно обсуждать, можно - осуждать, но причинно-следственная таких ударов хотя бы прослеживается. А вот кучные удары именно по складам Wildberries вызывают вопросы. И чем больше таких вопросов, тем шире пространство для конспирологияечких версии, будто бизнес Татьяны Ким оказался той самой разменной монетой, которой не жалко пожертвовать. Когда-то его не удалось отнять административно силами чеченских отжимал - теперь он исчезает физически. Я не утверждаю, что это так, но именно отсутствие понятной военной логики рождает подобные версии.

Еще меньше я понимаю расчет на психологический эффект. Если цель - деморализация российского общества, то эффект может оказаться прямо противоположным. Долгое время война для огромной части общества была где-то на периферии. Но когда война вторгается в бытовую реальность, вместе со страхом приходит и раздражение. А раздражение редко требует мира. Гораздо чаще оно требует мести.

Все те стадии, которые проходило украинское общество, сейчас экстерном проходит и российское. Происходит стремительное умножение зла.

И если в начале войны главную угрозу многие видели в непредсказуемости одного человека, принимающего решения, то сегодня куда опаснее другое - постепенно складывающийся негласный общественный договор между властью и большинством. История знает немало примеров того, как войну начинали политики, а продолжало уже общественное настроение. И именно оно, а не решения отдельных людей, в какой-то момент становилось самым непредсказуемым фактором. Психология осажденной крепости вообще плохо совместима со здравым смыслом. Она всегда требует одного - чтобы следующий удар оказался сильнее предыдущего.

Ровно 10 лет назад, Владивосток, день нашей с Аней свадьбы.
Верю, что когда-нибудь, как поется в главной песне об этом городе, наступят времена почище, и мы снова туда вернемся, в твой родной и любимый город. Не за прошлым - любая «Одиссея», будь то гомеровская, будь то нолановская, учит, что вернуться можно домой, но не в прежнюю жизнь, - а за морем, ветром и тем чувством свободы, которое всегда было частью этого города. Задолго до нас и, хочется думать, останется после.

У Платонова в «Котловане», после того как кулаков посадили на плот и «ликвидировали вдаль» - вниз по реке, - активист садится описывать оставшееся имущество и заводит особую графу - «перечень ликвидированного насмерть кулака согласно имущественно-выморочного остатка».

Выморочный - хорошее слово из канцелярского советского словаря, тяжелое, будто взятое напрокат у бухгалтера. У Платонова оно всплывает часто - не как литературная метафора, а как рабочий термин эпохи. «Выморочная деревня», «выморочный человек» - тот, кто формально еще числится, а жизни в нем для государства больше не предусмотрено. «Выморочные души» - так, думаю, могло бы называться продолжение «Мертвых душ», возьмись Платонов писать его в 30-е.

Сегодня формулировку применили ко всем уплывшим - не на плоту, конечно, как кулаки в «Котловане», но часто так же не по своей воле. Любой эмигрант для РФ - гражданско-выморочный остаток. Обязанности сохранены полностью, но собственность и наследство изъяты заранее.

Общественный договор между государством и гражданином, каким мы его знаем из трудов Гоббса и Локка, всегда держался на обмене - подчинение в обмен на защиту и представительство. Сегодня этот договор расторгли в одностороннем порядке.

Российское государство далеко не первое, что предложило такую конструкцию - гражданство как обязанность без взаимности. В римском праве для этого был специальный термин mors civilis - состояние, при котором человек физически жив, но полностью лишен прав. Умираешь для права, но остаешься живым для боли.

В двадцатые, еще при Ленине, новая советская власть издала декрет о лишении прав гражданства. Он касался тех, кто прожил за границей дольше 5 лет и не явился в советское представительство за документами - это называлось «утратой связи с родиной».

Активист из «Котлована» переписывал лапти и оловянные серьги, потому что хозяев уже не было в живых - плот унесло вниз по реке, в смерть. Минюст переписывает еще живых. И в этом вся разница между 30-ми и нынешним годом: тогда графа появлялась после исчезновения, как своего рода эпитафия, - теперь графа появляется раньше исчезновения - и тем самым его организует.

В удивительные времена живем - не то гоголевские, не то платоновские. Государство не хоронит - но и не дает жить. Выморочная душа не умирает и не воскресает - она просто поселяется в некоем лимбе, вечно живая для взыскания и вечно мертвая для права.

В лондонском Zima Magazine вышла статья про меня. Постоянные читатели и те, кто меня знают, вряд ли найдут там что-то неожиданное: разговоры про Касимов, эстетику моих фильмов, особенно последнего - все привычные маршруты по любимым русским топям. Если интересно - читать можно здесь.

Прочитав новость о том, что российские хакеры взломали базу РДК, и теперь передадут данные всех 3,5 млн человек, кто донатил этой организации, ФСБ, я крепко задумался вот над чем.

Монополия на насилие всегда шла в комплекте с монополией на его содержание. поэтому войны всегда считались самым дорогими и самыми государственными из всех возможных предприятий.

Разумеется, были исключения: средневековые кондотьеры, испанские терции, частные армии Ост-Индских компаний. Но все это были либо государства в зачаточном виде, либо это происходило в эпохи, когда государства еще не окрепли и не научились быть государствами о том виде, в каком мы их знаем сегодня.

Не хочу сейчас обсуждать ни сам РДК*, ни одного из руководителей этого подразделения Левкина, который на эти донаты построил себе дом в Ирпене,
ни спорить, за правое или левое дело они воюют. Меня интересует другое - как поменялось за последние годы отношение к самой войне. Она как будто перестала быть чрезвычайным состоянием, в которое государство ввергает общество, и превратилась в сервис с добровольной подпиской. Сегодня любой человек может открыть приложение банка и за минуту профинансировать конкретное подразделение.

Если абстрагироваться от идеологий и посмотреть на все максимально безучастно, сам принцип выглядит симптомом времени. Война перестала быть исключительно делом государств и стала частью экономики внимания. Раньше государства убеждали своих граждан, что насилие необходимо. Теперь сами граждане выбирают, какое именно насилие хотят поддержать рублем.

Буквально на наших глазах война освоила экономику стримеров и блогеров. Подписки, сборы, криптокошельки и QR-коды на видео, где дрон, удовлетворяя зрительский интерес, разрывает в клочья врага. Вооруженный отряд существует почти по той же модели, что автор на Patreon.

Иммерсивный театр ценят за эффект присутствия. Современные войны предлагают то же самое - только вместо билета показываешь скрин из банковского приложения. Продлить свое участие оказывается так же просто, как подписку на музыкальный сервис. И самое странное и одновременно страшное для меня - кажется, большинство уже не видит в этом ничего противоестественного.

* - признана российскими властями террористической организацией

В этом году взялся за Леонова капитально - решил прочитать подряд, в хронологическом порядке. Начал с «Петушихинского пролома» и «Барсуков», сейчас дочитал «Дорогу на океан». «Русский лес» читал еще в институте. Впереди «Evgenia Ivanovna» и, конечно, «Пирамида», к которой подступаюсь с той же робостью, с какой когда-то подступался к «Улиссу» и «Человеку без свойств». Есть книги, до которых нужно дорасти - ну, или хотя бы убедить себя, что дорос.

Не Захару же Прилепину одному Леонова любить своей казенной любовью.

Тем временем в АСТшной серии "Эксклюзивная классика" — прямом и главном конкуренте "Азбуки-классики" переиздали отдельной книгой впервые, как я понимаю, за десятилетия Evgenia Ivanovna Леонида Леонова. Это неожиданный лирический шедевр великого советского гностика, созданный им посреди "Большого террора", но изданный только в "Оттепель". Маленький роман об эмигрантах и их отношениях с родиной.

Леонов, советский лауреат и депутат, автор производственных романов в жанре соцреализма (правда, стоявших куда ближе к народным русским эсхатологическим апокрифам, чем к "Матери"), имел право на такой сюжет. Про это рассказал в финальном эпизоде "Расходящихся троп" Егор Сенников: Леонов — оставшийся белый.

Вообще, хотим отметить, насколько АСТ делает умную попытку ввести Леонова в широкий читательский обиход. Несколько лет это пыталась сделать как раз "Азбука", но начала с "Русского леса" и "Вора". Шанс тут имел, наверное, только "Вор" -- но, если вы помните сюжет романа, его явно поспешили выпустить в 2021 году.

АСТ в "Эксклюзивной классике" уже возвращали забытые советские имена — например, пару лет назад успешно переиздали "Транзит" Анны Зеггерс, ГДРовский антифашистки, рассказавшей о немецком бегстве от Гитлера. Мы знаем лично пару человек, которые прочитали Зеггерс в этом издании, вероятно оказавшись первыми её русскими читателями за лет сорок-пятьдесят.

Evgenia Ivanovna Леонова ложится в тот же ряд.

И что-то подсказывает, что именно такого Леонова прочитают -- это вероятно лучший русский текст про вернувшихся.

#вокруг_кенотафа

Германия - страна инструкций. Здесь все разложено по папкам, таблицам и пунктам регламента. Инструкцию не принято обсуждать - ее принято выполнять. А логика воспринимается как что-то подозрительное - нечто, что способно нарушить идеально выстроенную систему.

Особый талант - это создавать сложнейшие правила, а потом жить внутри них, не замечая противоречий. Страна, где человек может часами мне объяснять, почему майнинговые фермы опасны для климата, а через пару дней выйти в новогоднюю ночь и устроить СВО прямо в жилом квартале. Где в будни сортируют мусор по четырем контейнерам, а по субботам возле стадиона возникает культурный слой для будущих археологических раскопок. Где (повороты головы через плечо) перед каждым маневром, даже если твоя машина мчится 130 по автобану, - обязательное условие сдачи практического экзамена, но в реальной жизни все пользуются боковыми зеркалами. Где водитель, которому не посчастливилось иметь российский паспорт, должен сдавать на права заново, потому что «там у вас коррупция, и ездят криво», а граждане Намибии, Албании, Косово и даже Новой Каледонии могут просто обменять права.

Наверное, так устроена любая система, претендующая на прочность. В какой-то момент противоречия перестают быть для нее проблемой и становятся частью несущих конструкций.

Возможно, когда-нибудь немецкая социальная инженерия достигнет совершенства и из пробирки появится идеальный водитель. Его вырастят в лаборатории, с рождения обучая распознавать не только дорожные знаки, но и тончайшие оттенки бюрократической мысли. Он будет знать химический состав каждой капли масла, историю развития гужевого транспорта и почему скорость 130 километров в час одновременно является риском и способом снизить последствия риска. Правда, к моменту автомобиль, вероятно, уже признают пережитком прошлого. Он будет образцово двигаться по велодорожке - в шлеме, с сертификатом экологической безопасности в одной руке и жезлом - в другой.

Сегодня второй раз завалил теорию на водительские права. И если первый раз я уповал исключительно на свой двадцатилетний безаварийный опыт, то в этот раз неделю беспробудно зубрил билеты. Более 1000 вопросов - огромная цифровая энциклопедия немецкой дорожной мудрости. Правда, к самому движению на дороге отношение имеет хорошо, если половина вопросов, остальное - это странный микст из экологических, медицинских и юридических нюансов, который нужно не понять, а принять на веру.

А у меня с этим всегда были проблемы. Если я не вижу внутренней логики, мозг просто отказывается запоминать информацию. Он не хочет становиться флешкой для случайных, подчас лишенных здравого смысла формулировок.

Сколько литров воды может отравить одна капля машинного масла? Вопрос, конечно, важный. Только вот я думал, что сдаю на водительские права, а не прохожу вступительный экзамен в институт охраны окружающей среды. Интересно, как это ценное знание изменит мои действия за рулем? Я увижу лужу масла на парковке и начну рассчитывать радиус экологической катастрофы? Или перекрою движение, выставив аварийный треугольник, чтобы спасти подземные воды Баварии?

Следующий вопрос с подвохом - воздействие конопли. К каким последствиям приводит ее употребление за рулем. Три варианта ответа. Притупляет внимание - да. Снижает бдительность - тоже да. Снижает восприимчивость к свету - опять ставлю галочку. Три пункта, которые для меня звучат как описание состояния, в котором лучше не садиться за руль. Но система говорит: ответ неправильный. Один пункт лишний. Конопля, оказывается, не снижает восприимчивость к свету. И теперь это знание должно навсегда поселиться в моей голове - встав на одну полку с правилом «помеха справа».

В прошлый раз мне достался вопрос про гужевой транспорт. Как водитель такого транспорта должен показать, что его можно обогнать? Я подключил воображение и логику. Представил немецкого извозчика где-нибудь на проселочной дороге. Человек сидит на телеге, лошадь бредет своим неспешным философским шагом. Ну очевидно же, что рукой. Оказалось, нет. У местного кучера есть еще специальный жезл.

Еще один вопрос: почему на автобане рекомендуется скорость 130 километров в час? Мой ответ: потому что это помогает упорядочить движение. Ну логично же. Машины, которые едут с одинаковой скоростью, становятся предсказуемее.
Неправильно. Правильный ответ: это упорядочивает движение и снижает тяжесть последствий аварий.

И тут я завис. Каким образом скорость 130 км./час снижает травматичность? В этих же билетах есть вопрос о том, что уже при скорости около 30 километров в час человек может получить серьезные травмы. Получается странная картина: машина на скорости 30 км./час способна покалечить человека, тогда как 130 км./час на автобане каким-то чудесным образом делает аварию менее опасной.

Удивлен, честно говоря, что в Германии до сих пор нет судебного иска к TÜV от бюргера инвалида, который, начитавшись этих идиотских вопросов, был уверен, что скорость 130 км./час способна обезопасить его от травм. Ну, помните, как та самая бабушка с обожженными коленями, которая отсудили у Макдональдс внушительную сумму, потому что они не указали на стаканчике, что кофе горячий?

В какой-то момент я понял: эти тесты проверяют не столько способность безопасно водить машину, сколько способность смиренно принять чужую систему координат. Главное - поставить правильную галочку.

Там мало вопросов о реальной дороге. Зато много вопросов о том, насколько хорошо ты умеешь угадывать нужную формулировку.

Человек может иметь за плечами десятки лет стажа, понимать логику движения и реагировать быстрее, чем загорится индикатор на панели, - но это не гарантирует успеха на экзамене. Немецкий экзамен проверяет другой навык - способность телепатически подключиться к голове человека, который эти вопросы составлял. Где-то там, среди таблиц экологического ущерба и тонкостей поведения гужевого транспорта, сидит невидимая экоактивистка и ждет, что ты угадаешь правильную идеологическую повестку.