Когда боль становится ростом

Сейчас я в Красноярске. Вчера был в музее Виктора Петровича Астафьева, в его родном селе Овсянка. Красивая природа, берег Енисея, простые интерьеры, никакого «позолоченного» культа. Но выйти оттуда равнодушным невозможно.

Человек с пятью классами образования.
Фронтовик, прошедший Великую Отечественную.
И писатель, чьи книги переведены на 35 языков.
Не карьера, а судьба.

Когда слушаешь его биографию, очень ясно чувствуешь один феномен, о котором я часто говорю в своих лекциях: посттравматический рост.
Не в том смысле, что «война закалила», это опасное и неверное упрощение.
А в том, что человек, прошедший через край боли, не закрылся, не ожесточился, не ушёл в немоту. Он начал писать. Почувствовал в себе глубинные силы.

У многих после травмы срабатывает другая стратегия:
— сузить жизнь,
— ничего не чувствовать,
— «лишь бы не вспоминать».

У Астафьева, наоборот, жизнь как будто расширилась через слово.
Он не делал вид, что «всё к лучшему». Он честно писал о тяжёлом, страшном, несправедливом и именно через эту честность появлялась глубина и человеческое.

Для меня это про важное различие:
травма может либо разрушить способность чувствовать,
либо раскрывает душевную силу и делает его внутренний мир более объёмным.

Не случайно такие авторы становятся «мировыми» не потому, что их хорошо продали за рубеж, а потому что их душевная глубина узнаваема людьми в разных странах.
Подлинный опыт всегда универсален.

И этот визит в Овсянку заставил меня спросить себя:
а что мы делаем со своим тяжёлым опытом: прячем, зажимаем, превращаем в ожесточение?
Или всё-таки ищем форму, в которой он может стать не шрамом, а источником смысла для себя и других?

Какой кусочек своего опыта вы до сих пор носите молча и что изменится, если вы попробуете хотя бы внутри себя начать о нём говорить честно?

Канал про психологию ©