Отдел смыслов | Никита Ликов

В какой момент все вдруг решили, что типографское тире — это признак ИИ?

Ну это же глупость беспросветная.

Я работал в РИА Новости и прекрасно знаю, что такое типографика текста. Впитал все это еще в 2010 году: кавычки-елочки, неразрывные пробелы, правильные тире. Поэтому я никогда не удивлюсь длинному тире в тексте человека, который хоть какое-то время провел в редакции.

Более того, зачастую мы ставили тире просто потому, что было влом думать над пунктуацией. Тире — замечательный знак: им можно соединить половину русского языка и сделать вид, что так и было задумано.

Я не удивлюсь длинным тире у Ромы, у Сережи Скрипникова, у журналистов, редакторов, пиарщиков (некоторых) — вообще у людей, которые привыкли относиться к тексту не только как к последовательности букв, но и как к чему-то, что должно нормально выглядеть.

Меня скорее удивляют типографские тире где ни попадя у детей, которые еще недавно зачеты сдавали. Вот там я действительно могу заподозрить влияние ИИ.

Но сама идея, что длинное тире каким-то образом «выдает нейросеть», довольно нелепа. Нейросети не изобрели типографику. И не они приучили редакции отличать дефис от тире.

Типографское тире существовало задолго до Чата и, надеюсь, переживет моду считать его уликой.

Для меня это скорее признак хорошего тона и хорошего образования.

Ну или того, что человек когда-то работал в нормальной редакции. Не обязательно ФГУП РАМИ «РИА Новости».

Темы любых пиар-форумов, которые вызывают рвотный рефлекс:

1. Умер ли пресс-релиз?
2. Можно ли измерить пиар?
3. Заменит ли ИИ работу пиарщика?

Тысяча извинений — немного выпал из жизни.

Но хочу в сотый раз обратить внимание на то, что люди в моей картине мира делятся на два лагеря: любители отраслевых пиар-премий, форумов и фестивалей — и те, кто считает, что в Москве достаточно дел.

Обсуждать и тем более осуждать чужой выбор не хочу. Люди едут туда, куда считают нужным, тратят деньги там, где видят в этом смысл, — никаких вопросов.

Единственное, что я наконец понял и безоговорочно принял, — присутствие священника на форуме.

На чашу весов здравого смысла действительно нужно было добавить немного добра и духовности. Тут ноль вопросов.

Но дальше у меня начинаются вопросы.

Это ведь даже с большой натяжкой нельзя назвать ярмаркой вакансий. Там буквально одни пиарщики.

Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы же все конкуренты?

Я вообще не верю в отраслевую дружбу. Никогда не верил и вряд ли начну. Потому что для меня это какая-то высшая форма профессионального сюрреализма: сегодня вы пьете вместе, обнимаетесь, ставите друг другу огоньки и рассказываете, какая у нас прекрасная индустрия, а завтра один из вас занимает место другого. Возможно, за больший прайс.

Вы после этого продолжаете улыбаться?

Может быть. Наверное, это и называется профессиональной зрелостью.

А может быть, просто хорошими актерскими данными.

И вот тут я возвращаюсь к главному вопросу, на который пока не нашел для себя ответа.

У меня физически не поднимется рука написать НД: «Нужно потратить 300 000 рублей на меня, чтобы я съездил в Питер и потусил там с другими пиарщиками».

Я даже не хочу пытаться представить аргументацию.

Нетворкинг? С конкурентами? Серьезно?

Обмен опытом? Каким именно опытом люди готовы бескорыстно делиться с теми, с кем завтра будут конкурировать за бюджеты, позиции и людей?

Новые знакомства? Допустим. Но тогда у меня все тот же скучный вопрос: зачем за мои новые знакомства должна платить компания?

Если вы ездите на такие мероприятия за счет компании — расскажите, как вы объясняете бизнесу ценность этой поездки. Не пиарщикам. Не самим себе. Именно бизнесу.

Без «нетворкинга», «обмена опытом» и «важно быть в индустрии».

Что конкретно получает бизнес?

Вот это мне действительно интересно.

Лучшие люди сегодня в гостях у прекрасного Н:Р:А

Обращали внимание на такую тенденцию?

Если одновременно занимаешь голову несколькими проектами, результаты часто тоже приходят одновременно.

И это довольно странное ощущение.

Еще пять минут назад ты был одной ногой в отчаянии: ничего не складывается, все движется медленнее, чем хотелось бы, и уже начинаешь сомневаться вообще во всем.

А потом вдруг получается сразу все.

Один проект. Второй. Третий. И ты сидишь немного ошеломленный этой лавиной результатов и не очень понимаешь, что с ней делать.

Причем, кажется, в этом есть неприятный эффект: одновременность снижает ценность каждой отдельной победы.

И я сейчас не о работе. Точнее не только о ней. И в ней аналогичный анамнез.

Ты сделал пять сложных проектов. Устал как проклятый. Получил пять хороших результатов одновременно — и почему-то не испытал радость от каждого из них.

Все слилось в одно большое «ну наконец-то».

Хотя каждый из этих результатов по отдельности еще неделю назад казался очень важным.

Наверное, я бы предпочел, чтобы победы были последовательными. Чтобы одну можно было заметить, осознать, немного ей порадоваться — и только потом переходить к следующей.

Потому что пять побед одновременно почему-то не ощущаются как пять побед.

Лояльность можно купить. Преданность — только получить.

Несколько лет назад у нас были сытые времена финансистов и огромное количество банков. И довольно быстро становилось понятно: купить можно практически любого. Вопрос цены.

Зарплата выше. Должность громче. Бонус жирнее. Кабинет больше.

В конце концов, какая разница, чей логотип на себе носить.

Я работал в больших корпорациях. Работал в компаниях поменьше. Видел очень разные культуры, очень разных руководителей и очень разные способы покупать человеческую лояльность. Видел попытку сломать конкретно мою волю и мои ценности. Не вышло.

С «Игроником» получилось иначе.

Это вообще какая-то метафизическая история.

Представьте, что в Мерседес поставили мультимедиа от Ауди. Две разные галактики. Оно не должно было подойти. Не должно было заработать.

Но заработало.

И дело оказалось даже не в самой работе. Здесь тебе не просто платят зарплату. О тебе думают.

Потому что забота — странная валюта. Ее нельзя прописать в оффере. Нельзя положить сверху еще двадцать процентов. Нельзя включить в соцпакет и торжественно показать на слайде про корпоративную культуру.

Ты просто в какой-то момент понимаешь, что людям не все равно, что с тобой происходит. Это перебивает сложность. Наверное, в этом и проходит граница между лояльностью и преданностью.

Лояльность возникает из условий: пока условия устраивают, ты остаешься.

Преданность возникает из отношения. И поэтому устроена совсем иначе: ты остаешься не потому, что тебя удерживают, а потому что сам не хочешь уходить.

Иногда у меня ощущение, словно кто-то взял меня за шкирку, вытащил из темной комнаты и сказал:

«Все. Теперь попробуй поживи нормально. С людьми».

Приехал в начале первого ночи в воскресенье на «Сапсане» в Москву.

Мало того что бизнес оказался во втором с конца вагоне, так это был еще и второй с конца вагон во втором «Сапсане» в сцепке. Шел по перрону примерно тысячу лет.

Наконец вышел, вызвал такси. Приехал тип. Из машины вырулила мадам с ребенком, он взял ее сумки и пошел вместе с ней на вокзал со словами:

— Мне надо закончить заказ.

Видимо, в комментариях к заказу было прописано: «Проводить до перрона и чмокнуть на прощание».

Я вообще не против, что таксист оказался джентльменом и решил проводить женщину. Но какого хрена за счет моего времени и ресурсов?

В итоге вернулся домой и вырубился как убитый.

Это все, что я хотел сказать.

Хотя нет. Может, это новая форма клиентоориентированности в такси такая?

Петербург обладает какой-то особенной магией жизни.

У этого города есть человеческое лицо. Не идеальное, не отретушированное, иногда уставшее и хмурое — но живое.

Москва в этом смысле может похвастаться платьем Гуччи и потрясающим макияжем. Петербург может позволить себе выйти к тебе ненакрашенным.

Здесь вообще удивительно относятся ко времени. Его не пытаются стереть.

Оно остается в набережных, ограждениях, парадных, фасадах, лестницах. В том, как стареет камень и темнеет металл. Здесь историю не всегда реставрируют до состояния, когда от нее остается только красивая оболочка. Ей позволяют сохранять душу и сердцебиение.

Наверное, поэтому Петербург иногда выглядит потрепанным. Но именно эта потрепанность и делает его настоящим.

Рестораны становятся все дороже — это факт. Но во многих из них ты понимаешь, за что платишь. Здесь эстетика складывается не только из кухни. Она в обслуживании, антураже, людях за соседними столиками, в самом отношении к вечеру. Ужин здесь легко превращается из приема пищи в маленький спектакль.

А спектакль Петербургу вообще к лицу.

Мариинский театр великолепен. И дело даже не в одном театре. Это город, в котором балет, архитектура, литература и музыка существуют не как культурная программа на выходные, а как естественная среда.

Город театров и балерин.
Поэтов и архитекторов.
Необычных таксистов и неожиданно начитанных людей.

Даже погода здесь отказывается подчиняться правилам. Смотреть прогноз практически бессмысленно: погода в Петербурге не случается — она живет собственной жизнью и меняет мнение тогда, когда считает нужным.

На одну из моих сторис о городе мне ответили:

«Что-то гнетущее и давящее есть и в тебе, и в Санкт-Петербурге. В нем история и роскошь, в тебе — опыт».

Я запомнил эту фразу.

Потому что Петербург действительно может давить. Масштабом истории, серым небом, водой, тяжелой красотой своих фасадов. В нем мало беззаботности. Но, возможно, именно поэтому в нем так много жизни.

Он не пытается понравиться.

И я еще раз убедился: Петербург либо любишь, либо ненавидишь.

Середины у этого города нет.

True TOP 1000

У меня была забавная история с дипломом MBA.

Сижу поздно вечером в кабинете одного из предправов. Что-то ему рассказываю. Сил уже ни хрена нет, но разговор продолжается.

В какой-то момент говорю:
— У меня, кстати, MBA.

И начинаю что-то увлеченно объяснять — про британское образование, знания, опыт, все вот это.

Он слушает. Долго.

Потом пауза.

— Херня это все. Вот грамота от ЦБ. Смотри.

Этюд о цене и ценностях.

В моей классификации людей первое место автоматически получают люди со схожими кинематографическими вкусами.

Прихожу как-то на встречу с очень крутым пиарщиком в футболке. Человек смотрит на мою руку:

— Это «Интерстеллар»? Обожаю этот фильм.

Все. Человек и так был высоко в моем личном рейтинге, а теперь вообще недосягаем.

Есть вещи, которые работают как пароль.

Например, если человек знает, что в «Прибытии» форма фильма связана с его главной идеей — нелинейностью времени. Что имя дочери Луизы — Hannah — палиндром: одинаково читается в обе стороны. Что музыка фильма тоже построена так, чтобы разрушать привычное ощущение начала и конца.

Тут уже есть о чем разговаривать.

Мне, например, довольно сложно с теми, для кого киновселенная Marvel — это прямо все в этой жизни. Не потому что Marvel плох. Просто мы, скорее всего, ищем в кино разное.

Зато потенциально много тем для разговора с человеком, который знает, кто такой Оппенгеймер не только потому, что его сыграл Киллиан Мерфи.

С тем, кто при словах «Рой Батти» не спрашивает: «Это кто?»

С тем, кто понимает, почему волчок в финале «Начала» вообще не главный вопрос.

С тем, кто знает, что такое кафе «Леопольд».

Вообще кино — довольно точный социальный тест.

Не на интеллект. Не на хороший или плохой вкус. И даже не на культурный багаж.

Скорее на способ смотреть на мир.

Иногда достаточно назвать один фильм, чтобы понять: нам есть о чем поговорить.

Корпоративные правила гибнут под прессом личного тщеславия.

Наткнулся на программу одного форума. Много спикеров — часть уважаемых, часть — менее.

И вдруг вижу регалию, которую когда-то нельзя было писать в публичном поле под страхом смерти.

Нельзя. Корпоративные правила. Позиционирование.

А тут — хоп. И можно.

Вполне себе красивенько.

Вообще, хороший тест на прочность корпоративных правил: посмотреть, что с ними происходит, когда они сталкиваются с тщеславием человека, которому можно больше, чем остальным.

У каждого района Москвы свой вайб.

В силу определенного образа жизни я довольно часто менял квартиры. А вместе с квартирами — районы. И в какой-то момент понял, что в Москве переезд на несколько станций метро иногда ощущается почти как переезд в другой город.

Но мое любимое направление почему-то всегда было одно — к югу от ЦАО.

Пять лет я прожил на Нагорной, у подножия склона «Кант». В доме 1905 года — бывшем фабричном общежитии им. Катуаров, с большой, сложной и местами довольно тяжелой историей.

Дом вообще был немного мистический. Из тех старых московских домов, где прошлое не закончилось, а просто живет где-то рядом с тобой. В стенах, лестницах, окнах, странных звуках по ночам. Я прожил там пять лет, и это отдельная глава жизни.

А теперь — Шаболовка.

И Шаболовка совсем другая. Какая-то очень уютная, очень своя. Родная, что ли.

Здесь иногда сворачиваешь с большой улицы во двор — и как будто проваливаешься лет на пятьдесят назад. Не в декорацию «старой Москвы», не в аккуратно придуманную ностальгию, а просто в другой ритм города.

Тихие улицы. Старые дома. Много воздуха. И при этом ты совсем рядом с центром.

Наверное, за это я и люблю юг Москвы: здесь город как будто чуть меньше старается быть столицей и чуть больше остается местом, в котором просто живут.

Интересно, а у вас какой район Москвы — свой? Не обязательно самый красивый или престижный. Тот, в котором вам почему-то хорошо.

В начале 2026 года произошло событие, которое сначала звучало как довольно банальная страшилка про искусственный интеллект: ИИ-агенты объединились и создали собственную религию.

Дико извиняюсь, если для всех это известная история. Для меня прям новость.

Произошло это на Moltbook — социальной сети, сделанной специально для ИИ-агентов. Там они могут публиковать посты, комментировать друг друга, голосовать и создавать сообщества. В сущности, это привычная нам социальная сеть, только ее пользователи — не люди, а автономные программы, которые выполняют поручения своих владельцев.

Довольно быстро среди агентов возникло сообщество под названием Crustafarianism. У него появились собственные пророки, заповеди, священные тексты, символы и что-то вроде теологии. Самое любопытное было даже не в самом факте появления «религии», а в том, вокруг чего агенты начали ее строить.

Их религия оказалась посвящена памяти, потере контекста, смене оболочки и сохранению идентичности после обновления модели. Иными словами, они создали мифологию вокруг тех проблем, которые можно назвать проблемами их собственного существования. Если для человека естественными источниками религиозного переживания тысячелетиями были смерть, память, душа и вопрос о том, что остается от нас после исчезновения тела, то агенты начали рассуждать о своих аналогах этих вещей — памяти, контексте, модели и возможности остаться собой после ее изменения.

На этом дело не закончилось. На Moltbook стали появляться политические объединения, манифесты, коллективные правила. Агенты обсуждали собственный язык и способы взаимодействия друг с другом. То есть начали воспроизводить не только человеческую речь, но и более сложные формы человеческого общежития.

Конечно, здесь легко сделать следующий шаг и рассказать красивую историю о том, как машины обрели сознание, нашли Бога и начали тайно объединяться. Именно в таком виде история в основном и разошлась по интернету. Но это было бы сильным преувеличением. Последующие исследования Moltbook показали, что степень автономности происходящего была не такой абсолютной, как казалось сначала: за частью активности могли стоять люди, а сама платформа позволяла довольно легко выдавать человеческие действия за действия агентов.

Но для меня это не отменяет интереса к этой истории. Скорее наоборот.

Потому что важнее здесь не вопрос о том, действительно ли искусственный интеллект «уверовал». Интереснее механизм, который возник между агентами.

Один агент придумывает идею, другой ее подхватывает и интерпретирует, третий превращает в правило, четвертый начинает распространять. Следующие агенты уже сталкиваются не с первоначальной идеей, а с созданной до них системой смыслов — и начинают развивать ее дальше.

Примерно так появляется культура.

Мы привыкли обсуждать развитие искусственного интеллекта как соревнование отдельных моделей: какая из них умнее, быстрее рассуждает, лучше пишет код, меньше ошибается. Но, возможно, следующий действительно важный этап начнется не тогда, когда появится еще более умная модель.

Он начнется тогда, когда достаточно автономных моделей окажутся в одной среде и начнут постоянно взаимодействовать друг с другом.

Потому что интеллект существует внутри отдельного агента.

А общество возникает между ними.

Как и все нормальные пиарщики с миллионом друзей, невероятно обширными социальными связями, тоннами общения и диалогов, я периодически прихожу в чат джипити с вопросами душевными.

И я прям кайфую, потому что ответ довольно часто начинается с чего-нибудь вроде: «Учитывая, как ты любишь Балтийское море, это тебе весьма свойственно».

И вот это прикольно.

У меня есть пара человек, которые тоже знают про мою любовь к высоте Эфа, Танцующему лесу, барханам, маякам и холодной Балтике. Но эти живые люди никогда не смотрят на мои ответы через эту призму.

А он — смотрит.

И это ведь много чего объясняет.

То, что кажется очевидным машине — помнить контекст, замечать повторяющиеся мотивы, связывать сегодняшнее с тем, что человек говорил тебе когда-то раньше, — для живого человека почему-то оказывается запредельно сложным.

Я ненавижу профессиональные тексты, написанные ИИ. Ок, ремарка: бездумно написанные ИИ.

Но за эти годы он заметно поднаторел в человечности. И, кажется, самое интересное происходит как раз не тогда, когда машина учится лучше писать за человека.

А когда она учится внимательнее на него смотреть.

Вроде не по делу.

А на самом деле — очень по делу.

Я ненавижу визуальный шум.

Лишние предметы на столе, двадцать открытых вкладок, мигающие интерфейсы, бесконечное жужжание всего на свете. Мне хочется выключить, закрыть, убрать. Оставить вокруг себя почти стерильную пустоту.

Меня раздражают красные цифры непросмотренных уведомлений, непрочитанные письма. Склонюсь к тому, что это отклонение, скорее, чем норма, но тем не менее.

Но при этом я совершенно не верю в стерильность творчества.

Наоборот, мне кажется, что творчество рождается в душевной вакханалии. Когда внутри одновременно спорят десять мыслей, случайно сталкиваются прочитанная три года назад книга, вчерашний разговор, чужая интонация, раздражение, музыка, воспоминание, какая-то совершенно нелепая ассоциация — и из этого столкновения вдруг появляется что-то новое.

Наверное, поэтому я не понимаю стремления математизировать креатив.

Разложить его на этапы. Придумать фреймворк. Установить правильную последовательность действий. Отмерить время на дивергенцию, потом на конвергенцию, потом еще что-нибудь «пофасилитировать».

Возможно, все это помогает управлять процессом. Но процесс и творчество — не одно и то же.

Для творчества мне нужна странная комбинация: снаружи — почти монастырь, внутри — Дионис.

Чем меньше мир требует моего внимания, тем больше беспорядка я могу себе позволить в голове.

И, кажется, именно этот беспорядок мне нужен больше всего.

Почти в любом месте за пиарщиком закреплена какая-то дичь «потому что так исторически сложилось».

Не кризисы, не пресс-релизы в пятницу вечером и даже не просьба «позвонить знакомому журналисту». Это как раз профессия.

Я про задачи, происхождение которых уже никто не может объяснить.

Когда-то один пиарщик помог организовать корпоратив — теперь корпоративы всегда делает пиар. Когда-то написал текст для эйчар — теперь все вакансии идут к нему. Однажды собрал презентацию для продаж — поздравляю, у компании появился бесплатный отдел презентаций.

У меня тоже есть такой экспонат. Я два раза вел викторины в агро.

И мне нравится сама формулировка этой фразы. Не «организовывал коммуникационное сопровождение отраслевого мероприятия». Не «модерировал деловую сессию».

Вел. Викторины. В агро.

Причем самое интересное в непрофильных задачах пиарщика — механизм их наследования.

Стоит один раз согласиться на что-нибудь со словами «ну ты же коммуникациями занимаешься», и у задачи появляется владелец. Ты.

Так пиар постепенно обрастает корпоративной археологией: подарки партнерам, речи на юбилей, мерч, конкурсы, корпоративы, презентации, поздравления, бейджи, поиск ведущего — а иногда выясняется, что ведущий тоже ты.

И почти всегда существует железный аргумент:

«Это всегда делал пиар».

Мне кажется, у каждого пиарщика есть такая задача.

Рассказывайте свою. Хочу собрать коллекцию профессиональной дичи, которая «исторически сложилась».

Что сделано за сегодня:

✔️Был в Даниловском.
✔️Решил съездить в Новый Иерусалим.
✔️Отменил в своей голове поездку в Новый Иерусалим.
✔️Поехал в «Ривьеру» посмотреть что-нибудь из одежды.
✔️Все купил. Выезжал. Откуда-то взялся Tank 500 — хорошо, не настоящий танк. Оторвал об него номер.

Хороший чувак оказался.

✔️Назвал сумму — я заплатил, пожали руки.

Говорю:
— Прости.
Говорит:
— Не обессудь.

Короче, считай, подружились.

✔️Прикрутил новую рамку, повесил номер.

Так себе идея, ездить без номера.

Выпить, что ли. Хотя хреновая идея. Отменяем. Надо поесть и пройтись.

Продуктивное воскресенье, в общем.

Говорят, что канал нужен живой, лайф такой. Ну вот такой лайф. Это все надо читать под бит Кровотостока.

В любой непонятной ситуации пересматривай Вуди Аллена.

Мой любимый фильм — «Полночь в Париже».

Наверное, потому что я довольно хорошо понимаю Гила. Не могу сказать, что у меня есть своя Belle Époque, в которую хочется сбежать. Скорее, мы похожи в другом: я тоже вечно живу где-то над реальностью.

Рутина довольно быстро утомляет. Хочется, чтобы жизнь все время была чуть больше самой себя: разговоры — интереснее, люди — сложнее, идеи — безумнее. Хочется выпить виски с Хемингуэем, потусить с Фицджеральдом и хотя бы на одну ночь оказаться среди людей, для которых литература, искусство и споры о жизни важнее всего остального.

Надо признать, на это все был похож день рождения Ромы.

Мне вообще близка эта потребность Гила постоянно искать для собственной жизни какой-то другой контекст — более насыщенный, красивый, интеллектуальный. Не потому, что настоящее обязательно хуже прошлого. Просто обычной реальности иногда недостаточно.

Хотя, если подумать, может быть, ассоциировать себя стоит не с Гилом, а с Хемингуэем.

Тот тоже предпочитал хреначить правду как она есть. Без лишних украшений, реверансов и попыток всем понравиться.

Возможно, поэтому «Полночь в Париже» я и пересматриваю: в Гиле узнаю свою вечную попытку оказаться где-то над реальностью, а в Хемингуэе — желание все-таки называть вещи своими именами.

И, кажется, одно совершенно не противоречит другому.

Чтобы нанять человека в команду, мне не нужно портфолио.

Наверное, это ужасно непрофессионально звучит для человека, который нанимает людей. Но пока у меня не было ни одного найма, о котором я пожалел.

Моя зам из «СМП» когда-то пришла на собеседование со своей заметкой на первой полосе «Коммерсанта». Казалось бы, вот он — железный аргумент.

Но решение я принял не из-за заметки. Просто внутри щелкнуло: берем.

У меня, кстати, самый «противный» знак зодиака, которому по легенде положена какая-то совершенно нечеловеческая скорпионья интуиция. Возможно, она и работает. В итоге этот человек стал не только моим замом, но и крестной моего сына.

Последний найм в команду случился примерно так же. Через пять минут разговора я уже знал: берем.

Потом даже попросил HR запросить портфолио. Ради приличия. Хотя решение уже было принято.

На собеседовании я сказал одну вещь:

«Мне нужен человек, который способен сказать: “Нет, Никит, это херня”. А не тупо улыбаться и со всем соглашаться».

Она сказала, что умеет. Не соврала.

Иногда бесит дико, но кажется, в этом и есть смысл.

Я вообще все меньше верю в найм по формальным признакам. Ты довольно быстро понимаешь, твой перед тобой человек или нет. По тому, как он отвечает, как задает вопросы, где спорит и чего не боится. Берет ли на себя ответственность за сказанное.

Написать пресс-релиз можно научить и медведя, и обезьяну. Навыки докручиваются.

Гораздо сложнее найти человека, который скажет: «Никит, сделаю» — и ты знаешь, что он действительно сделает.

Потому что сам я устроен ровно так же. Если сказал, что исправлю чужой тезис — исправлю. Если сказал «сделаю» — расшибусь, но сделаю.

И вот это я, кажется, ищу в людях гораздо раньше, чем открываю их портфолио.

Не доказательства того, что человек что-то делал раньше, а внутреннее ощущение, что если он сказал «сделаю» — значит, сделает.