Осмысляя политико-философское наследие ХХ в. Ханна Аренд «De Vita activa, или О деятельной жизни» (1958 г.).

Пережившая и осмыслившая ужасы тоталитаризма ХХ в. Ханна Арендт (одна из ее книг называется «Люди в темные времена») дала глубокий анализ и предложила несколько рецептов.

Арендт различает труд (labor), работу/изготовление (work) и действие (action). Труд — это то, что человек делает ради биологического выживания: цикличное, потребляемое сразу же, не оставляющее следа — вы съели, устали, воспроизвели рабочую силу назавтра. Работа — создание чего-то долговечного, «мира вещей», который переживает создателя: дом, книга, произведение искусства, институт.

Действие — единственная деятельность, которая разворачивается не между человеком и природой или материалом, а между людьми: речь и поступок среди равных, в публичном пространстве, где ты являешься другим и тем самым становишься кем-то, а не просто функционируешь.

Для творческого и думающего человека это разделение — не академическая абстракция, а важный маркер, показывающий, что происходит. Важно не скатываться в простой (тупой, механизированный, исполнительский) труд и сохранять потенции для действия, или в русской традиции, делания.

Опыт тоталитаризма ХХ в. показывает: думающему человеку трудно не скатиться в сферу труда и перестать создавать/творить. Публичная сфера, которая возникает только там, где люди говорят и действуют друг перед другом как равные, и существует лишь до тех пор, пока люди продолжают собираться. Это не территория и не институт — это хрупкий, постоянно воссоздаваемый эффект совместности.

Именно это пространство первым уничтожает тоталитаризм — не столько запрещая говорить (хотя и это тоже), сколько лишая смысла сам акт появления перед другими: люди перестают доверять тому, что видят друг в друге, потому что не знают, кто доносчик, кто искренен, а кто носит маску.

У Арендт принципиальное различие: власть (power) рождается только из совместного действия людей — она существует, пока люди действуют сообща, и исчезает, когда они расходятся, а государство опирается на насилие внутри страны (показано на примере немецкого нацизма и не только).

У Арендт есть понятие Weltentfremdung — «отчуждение от мира»: ситуация, когда человек перестаёт вкладываться в общий, разделяемый с другими мир и уходит в частное, субъективное, во внутреннюю жизнь как единственное убежище.

Это и есть внутренняя эмиграция или то, что я называю состоянием стоицизма или эпикурейскости. У Арендт на этот счет печальный вывод, но без осуждения: мир, из которого массово уходят думающие люди, перестаёт быть общим миром вообще, он остаётся только тем, кто либо не может уйти, либо готов участвовать в его фальсификации.

Однако опыт немецкого тоталитаризма явно показал, что иногда лучше уйти и сохраниться чем остаться и погибнуть в пучине репрессий или концлагере.

У Арендт не все так печально. Она вводит категорию natality: способность человека начать что-то абсолютно новое, непредсказуемое из предшествующей цепи причин, просто потому что каждый рождающийся человек — это новое начало в мире. Для неё это онтологическое основание свободы и политики: история не детерминирована фатально, потому что в неё постоянно врываются новые начинания через действие людей.

Это важный контрапункт к отчаянию: даже в максимально закрытой системе логика Арендт не даёт оснований для вывода «ничего нельзя изменить» — она настаивает, что именно способность начинать заново (в разговоре, в тексте, в поступке, в малой группе единомышленников) и есть неистребимый ресурс деятельного человека, который коренится в самом факте человеческого рождения, а не в институтах.