Антропология русской сказки. Классический сюжет «Пойди туда, не знаю куда».

У собирателя фольклора Александра Афанасьева этот сюжет описан так:

царский слуга советует государю послать Андрея с невыполнимым поручением именно потому, что «этой задачи Андрей во веки веков не выполнит и назад не вернётся». Мотив царя — зависть и вожделение к жене стрельца, красавице Марье-царевне. То есть это не абстрактное испытание доблести, а прямо названный в тексте механизм устранения соперника чужими руками — руками неведомого, стихии, того света. Таких сюжетов в сказках (не только русских) масса.

Прямое убийство неугодного, но формально безупречного, полезного, популярного человека — это издержка: разрушает легитимность правителя, создаёт врагов среди тех, кто был на стороне жертвы, требует объяснения. А поручение — это идеальная форма замаскированного насилия: оно выглядит как акт службы, а не расправы. Царь как бы ничего плохого не делает — он просто просит принести редкую вещь, отправляет с государственным заданием, награждает за верность. Если человек погибнет — так распорядилась судьба/лес/тот свет, а не воля государя. Если случайно вернётся — тем лучше, можно сказать, что задача была получить диковину. К тому же, можно послать человека на новую невыполнимую миссию.

Владимир Пропп («Исторические корни волшебной сказки»,1946) показывает, что вся структура волшебной сказки (уход из дома, испытания, помощники, возвращение преображённым) восходит к архаическому обряду инициации — юношей в первобытном обществе отправляли в лес/иной мир на опасное испытание, символически «съедали» и «рождали заново» взрослыми, и это было общественно полезным ритуалом воспроизводства социума: инициация служила всей общине, испытание было честным и коллективно санкционированным.

«Трудная задача» в поздних сюжетах — это, по сути, узурпация и извращение этой древней формы: обряд, который когда-то принадлежал общине и работал на неё, присвоен правителем и вывернут на службу его личному, частному интересу — не интеграции юноши в социум, а устранению неугодного из него. Форма испытания та же, а смысл перевёрнут на 180 градусов: из инструмента воспроизводства сообщества — в инструмент устранения конкурента правящей верхушкой.

Сказка не только описывает произвол, она его компенсирует — простой человек в реальности не мог противостоять царской воле, но в сказке именно бедный стрелец с помощью жены-волшебницы обыгрывает субъекта власти.

Это функция утешительной фантазии для аудитории, которая реального рычага против такой практики не имела — сказка не столько разоблачает архаическую репрессивность, сколько даёт от неё символическое избавление для аудитории (и личное спасение для героя), но в реальной структуре власти и динамике отношения с зависимыми ничего не меняется.