portakal rusça gazetecilikler

Сегодня похоронили Николая Комягина. Как и полагается поэту, умер в тридцать девять, пережив Пушкина на два года, Лермонтова – на тринадцать.

Странно и глупо, что в российской культуре, как и в Европе в целом, любые тексты по случаю смерти человека, от эпитафии до заголовка в новостях, начинаются с упоминания возраста и всяческого обыгрывания этого числа. ТАСС сообщает: сегодня в возрасте 39 лет умер солист группы Shortparis Николай Комягин, но в сущности своей какое дело до того, сколько было лет умершему? Человек, может быть, сто лет жил, чтобы сказать в юности одну фразу. Поэт Блок умер в 1921, а его почти ровесник революционер Молотов – лишь в 1986, пережив ещё одну мировую войну, полёт человека в космос, исключение из партии, реабилитацию и возвращение в партию, Сталина, Маленкова, Хрущёва, Брежнева, Андропова, Черненко. Тем не менее, оба воспринимаются как современники друг друга, так как ассоциируются с одним лишь событием, один воспевал революцию, другой – творил и все семьдесят дальнейших лет были каким-то вялотекущим продолжением, а никак ни чем-то новым.

На самом деле, какое-то дело, да есть, обществу небезразличен возраст усопшего, проблема лишь в том, что это становится главным описанием погибшего, а то, чем он занимался всю жизнь, что за группа такая, где он был солистом, уходит на второй план, об этом можно узнать только через кнопку "читать далее", хотя как раз следовало бы перевернуть эту картину: сколько лет человеку второстепенно, а что он делал и что он думал – первично. По правде неважно сколько лет человек прожил, даже жив ли он вообще или мёртв, важно только для чего жил и для чего умер. Рационально обосновать для чего умер Комягин трудно, правда и делать это не нужно. Многие вещи в мире можно не делать, да и нужно не делать. Легче обосновать это сентиментально, романтически – для того, чтобы название shortparis звучало обречённо, хотя и без того short в названии уже был оправданным за счёт каждой песни и самого стиля Комягина. Комягин пел коротко, немного, но очень важно, почти что тезисно. Уникальность подачи лирики ощущается как голос из далёкой будущей эпохи, даже не Новой искренности, а чего-то более глубокого, как бы Новой кротости или Новой субъективности. Очевидно, что талант Комягина непонятен сегодня, его творчество сродни уникальным гениям направлено в завтра и не телеграфом из сегодня в завтра, а прямым визитом завтрашней мысли в сегодняшнюю, чем-то родственным пророчеству. В общем, творчество Комягина сложно понять, зато сам Комягин прекрасно понимал всё и всех, а понимание в нынешним десятилетии – весьма дефицитное явление.

На похоронах присутствовали разные люди. С твёрдостью духа неподвижно и стойко стояли парни с проколотыми ушами, девушки с разноцветными волосами, покрытыми траурным платком, так как шли за гробом с отпевания в Федоровском соборе и создавали тем самым образ того человека, которого привычно видеть будучи изгоняемым из храма недобрыми бабушками за джинсы, бесовский цвет волос, а если ещё и нос проколот, так это место заново освещать нужно. Людей было очень много, но было предельно тихо. Поразительно насколько большому количеству людей Комягин стал близок только за счёт нескольких слов которые он многократно перепевал, многие были с цветами, некоторые приезжали из других регионов целенаправленно ради этого прощения.

На похоронах присутствовали разные люди. Настолько разные что единственным общим, что их объединяло была скорбь, хотя, конечно, совершенно напрасная. Искренность не умирает, она только грядёт.

На дверях минской библиотеки надписи "выход" и "от себя" написаны на белорусском и это ненароком читается как нечто эсхатологическое: Ад сябе.

Звучит как лаконичная формула: «Выход = Ад себе». Уходишь – обрекаешь сам себя на добровольный ад.

Чудо, может быть, и не нужно помнить. Чудо и череда чудес – и есть составляющая жизни, её состояние по умолчанию, но уже отверженность пред лицом чуда становится, следовательно из тезиса, выделением из жизни, её лишением.

Суровость средневековой мысли стала для этой идеи тепличными условиями, благодаря котором она сохранилась и по сей день: в календаре, в названии улиц, рек, городов, фамилиях людей, в торжественном праздновании Покрова – желание жить неразрыввно сопряжено с memento mori, памятью о смерти, значит желание жизни сопряжено с воспоминанием о лишённом доступе к чуду.

Сегодня, 28 октября, в Греции христиане отмечают Покров (с церковнославянского – «одеяло»), который Русская православная церковь отмечает 14 октября по Григорианскому календарю, а по Юлианскому и вовсе 1 октября. Таким образом, парадоксальный праздник, одновременно объединивший добрую часть сёл и городов страны единым названием, обвязавший всю Россию вереницей Покровсков и Покровов, пока другая, не менее добрая часть, даже не имеет представление в честь чего установлен и назван подобный день. Фактически ставший первым русским православным симулякром, задолго опередившим Рождество и Пасху, офомившимся ещё даже вне капиталистической парадигмы.

Не менее парадоксально Покров сохраняет какую-то особую форму празднования, почитания дня. Директор крупного института вспоминает, как его атеистической закалки дед отмечал и любил Покров, рядовой автомеханик не может вспомнить, что отмечается 4 ноября, но на Покров уже с утра разослал всем родственникам открытки в Вотсаппе – все объединены неким особым отношением к 14 октябрю, каждый отмечает его в мысленном календаре выше других дней, даже сама православная церковь ведёт богослужения на Покров как на двунадесятый праздник, хотя он таковым не является, что далеко не первая странность, вызывающая удивление.

В целом, воцерковление православного христианина можно отследить по характерной лакмусовой бумаге – порядку "узнавании" новых фактов про Покров. Ещё мальчишкою с уроков истории или рассказов родни становится известно, что праздник, в отличие от большинства других праздников, назван в честь защиты не русского народа, а от русского народа, что отмечает почти вся Россия день, когда утонули и погибли те, чьи потомки будут называться Россией, а победили те, на кого они шли войной. Вызывать удивление этот факт может как раз только в этом возрасте, не позже средней школы, так как во все границы законов логики это аккуратно вмещается – то были ещё "плохие" русские, злые язычники, а греки уже несколько веков как "хорошие", православные, но в дальнейшем, при большей воцерковлённости открывается факт другой, которому приходится уже тесниться и прожимать эти границы юрисдикции законов логики – Греческая православная церковь Покров никогда прежде не отмечала, это русский праздник. Отсюда путаница в датах – праздник грекам пришёл из русской церкви, причём только в XIX веке, когда всего через несколько десятков лет греческий патриархат уже перейдёт на григорианский новоюлианский календарь и 14 октября, уже просчитанное по новому стилю, повторно перекочует в новый стиль и станет 28-м.

Осознать несуразность случившегося факта можно спроецировав его на чей-то день рождения. Некто родился (условно) 10 июля, а день рождения его отмечают уже 7 сентября. Только несуразица скрывается не в датах, а в самом характере празднования – праздновать победу греков над славянами (при помощи Богородицы) греков научили сами славяне.
Как произошло, что в Греции сразу же забыли живое свидетельство явившегося с небес чуда, в то время как тысячами километров севернее вокруг него построили свою культуру люди, которые его как раз и не видели? Вопрос на самом деле не риторический и ответ гораздо проще, нежели он кажется. Произошло естественным путём. В этом и есть сама суть церкви. Церкви, основанной словами "придите все плачущие", церкви, взывающей к ошибкам и хранящей память о них, пока те, не будут исправлены, хотя могут ли они? Покров отмечается уже тысячу лет, наверное, не могут. Наверное, так действительно правильнее человеку – помнить о себе прошлом, ветхом, ещё неприкаянном, помнить о себе неправом, образ чего экстраполированный до масштабов страны и представляет из себя Покров, когда ещё целое протогосударство было "плохим" и "неправильным" и Истина останавливала его намерения. Наверное, это правильно, что в России есть такой праздник, иначе бы взяли его себе греки с двухнедельным опозданием?

В христианской традиции имя очевидно считывается как подарок человеку непосредственно от Бога. Исайя пишет: "Так говорит Господь, сотворивший тебя, Иаков, <...> Не бойся, ибо я назвал тебя по имени твоему" – и бояться действительно не стоит, поскольку имя тот сакральный дар, который никто не способен отобрать. И покуда нет власти способной изъять имя, существует свобода, существует сам человек, созданный по имени своему. Стоит лишь оказаться от него и исчезнет многослойный культурный пласт отражающий тысячелетнюю динамику фонетических, лингвистических и религиозных изменений, идентифицирующих носителя имени с определённым этносом, определённый языком, родным культурным полем, исчезнет коммуникативный жест, возможность диалога с миром, исчезнет фантазия и воля человека, окончательно утвердятся победивший разум, победившие цифры, расчёт и закон.

Хотя, кажется, всё-таки не стоит.

Фактически имя – последний очаг сопротивления пре-модерна, так стремительно поглощаемый постмодерном. Он уже не имеет стратегического значение, это сопротивление не может в одиночку свергнуть парадигму постмодерна. Скорее, порабощение имени носит уже символический характер как захват столицы уже захваченного царства. Все антиутопии прошлого века так или иначе были едины в том, что имена людей изменятся: станут номерами, предыханиями, обозначением. Комбинация чисел в качестве имени стала визитной карточкой антиутопии, её характерной чертой, мгновенно отсылающей к ощущению безличного мира механизированных людей. К миру подобного рода мы стремительно приближаемся, но тем не менее кругом нет İ–147, Санкт-Петербург как и Ленинград по прежнему населён Никитами и Настями. Таким же он был и сотню и две сотни лет, такие же имена носили наши деды да прабабки. В совершенно изменившийся культуре имя – последнее, что держит нас в этом едином полотне бесконечной истории, не отпускает в бездну обезличенного ничего, выпавшего из пространства времени, лишённого единства с прошлым и какого-то отражения в будущем.

Правда, держит уже на каком-то слабом бумажном скотче, давно начавшем отрываться: имена всё также похожи, но лишь произношением и написанием, ибо смысловое наполнение задолго утрачено, новые Никиты появляются не от упоминания дня в святках, не в память о прадеде. Право на наречение давно экспоприировано субъективным желанием родителей, детерминированным невесть различимой солянкой переваренных пластов массовой культуры. Младенцы получают имена известных актёров, родители не понимают, почему батюшка отказывается крестить с именем Камила их дочку, названную в честь Валиевой. Самое скаральное, что имеет человек, переходит в матрицу власти медиа-контента либо случайности (на момент рождения родителям это имя показалось наиболее милым).

Утеря имени тождественна утери себя, окончательной потери человека. «Быть названным – быть признанным» — пишет Бинсвангер, это и есть то, что он называл "онтологическим актом", проявление себя в бытие. Имя даёт не право на существование, а само это существование – субъект есть, пока он назван, пока он отличим и не растворён в ничто, в не-бытие.

Левиафан постмодерна распространил свою власть на человека, он подчиняет его волю, институты биополитики давно вторглись в пространство индивидуальной человеческой жизни, власть способна регулировать где будет жить человек, с кем он будет жить, сколько детей он позволит себе родить и вообще стоит ли ему жить или экономически целесообразнее будет прекратить его существование. Власть контролирует досуг, интересы, мнение. Власть способна контролировать человека, влиять на него, она подчинила его волю, но всё ещё не присвоила её себе, воля принадлежит человеку, покуда он имеет имя. И до той поры, пока он обладает волей, он становится непредсказуемым для гегемона, опасным, ибо влияя и заставляя его принимать одно то же действие на протяжении десяти лет подряд, он, гегемон, не застрахован, что однажды вопреки всяким рычагам влияния подчинённая им чужая воля ослушается его и поступит по-своему. Даже в самом механизированном мире всегда есть надежда захватить Интеграл, разрушить Зелёную стену и сбежать в свободный мир, поскольку та свобода ещё существует и называется она "имя".

Ленты новостных телеграм-каналов привычно заполняются похожими записями. Вот, челябинский студент сменил имя на "Пельмень" ради 200 килограмм пельменей от местного завода. Вот, Сабвэй предложил сменить имя на "Сабвэй Сабвэев" ради тысячи сэндвичей.
Подобных новостей некогда стало так много, что разум научился как-то незаметно их игнорировать, они уже теряются между строками об открытии нового моста в Псковской области и героическом спасении котёнка в Подболотинске. Сеть суши-ресторанов предложила сменить ФИО взамен на пожизненное бесплатное обслуживание. Всё это считывается даже скорее как что-то устаревшее, как эхо только что ушедшей эпохи сериала "Шерлок", песен Эд Ширана и шутки "переходи на тёмную сторону, у нас есть печеньки", что-то, что удивляло раньше, разлеталось по новостям на радио, распространялось ВКонтакте кнопкой "рассказать друзьям", но сейчас представляет из себя лишь информационный шум. И не заметишь эту новость, если бы не какие-то дополнительные детали, вроде как тa, что сменивших имя было три сотни человек. Или как-то супермаркет «Верный» предлагал за смену фамилии на "Верный"/-ая всего 50 тысяч рублей и желающие находились. Подобные новости ещё хоть как-то обращают на себя внимание тем, что должны были бы вызывать удивление, но в сущности не удивляют, потому что и удивительного здесь нет.

Парадигма, сформированная капитализмом сводит все отношения между субъектами в товарно-денежный оборот, а объекты нивелируются до ценности ресурса, материального (аксиологически) предмета. Так и имя представляется всего лишь каким-то ресурсом, которым я как субъект, личность обладаю. Он представляет экономическую ценность для субъекта в лице юр.лица, какой-либо торговой сети, по всей видимости, как необычный способ рекламы и продвижения своё продукции. По законам свободной торговли я добровольно соглашаюсь на этот взаимовыгодный бартер: я вам имя – вы мне взамен продукт. И согласен я тут и на 50 тысяч рублей, и даже на меньшее, ведь мне этот ресурс не предоставляет важности – он почти никак не способствует обеспечению моего удовольствия, всё чем имя может быть полезным моему гедонизму – это быть обмененым на деньги или сэндвичи. С этой точки зрения продажа имени гораздо более выгодна продавцу, нежели покупающей его компании и эта выгода очевидна – приобретение денег, без потери ничего важного для себя, поэтому ничего удивительного не содержится в новости, что сменить имя на Бигмак нашлось сотни, тысячи и даже десятки тысяч человек.

Отказ и продажа имени становятся не просто выгодными при окончательном утверждении капиталистической парадигмы, но и неизбежной, ибо исчезает пространство аргументов в защиту сохранения имени, ведь всё понимание об имени, как онтологическом акте по Бинсвангеру, как о зеркале культуры, отражающем в себе маркеры этнической, гендерной, социальной, фамильной, исторической идентичности становятся набором заумных слов, не приносящих видимой и действенной пользы.

Незаметно когда именно, школа обрела черты языческого храма, ключевой ритуал которого – превозношение закона выше истины, формы выше содержания и последний оплот обороны в противодействие этой ереси – прогулявший общеклассную экскурсию в театр смешной восьмиклассник, занятый написанием нелепого анекдота на форзаце учебника физики.

Толпа трудноразличимых между собой четвероклассников забегает в пока ещё чистую столовую. Их бег, конечно, не обусловлен острым голодом. Вряд ли можно было успеть проголодаться после первого урока. Устанавливая время столовой для начальной школы на первой перемене, администрация школы руководствовалась не сытостью школьников, а тем, как успеть вместить в крохотную столовую пару тысяч учеников за пять-шесть перемен. Юридически нельзя регулировать сытость школьников, можно лишь постановить необходимость водить их в столовую на одной из перемен, сама столовая больше не может утолить голод ни у второклашек, обед которых стоит после первого, ни у старшеклассников, обед которых стоит после шестого, хотя добрая часть детей в этом возрасте по всем традициям сбегут уже с пятого урока. Фактически столовая становится симулякром, она теряет изначальный смысл накормить учеников, она существует для исполнения бюрократического ритуала – привести школят в столовую, а не насытить их.

Мальчишка садится обедать, рефлексивно неуклюже подпрыгивая на стуле, за нехваткой силы не сумев преодолеть трение и подвинуть его ближе к столу. Руки тянутся к тарелке с супом и вторым. На второе – некая слипшаяся масса макаронного происхождения. Школьник привычным образом подливает в макароны несколько ложек супа, используя его в качестве соуса, тем самым повышая съедобность блюда в собственной субъективной картине вкусовых предпочтений. Это действие встречает резкое негодование со стороны классной руководительницы. 40-летняя выпускница регионального педвуза, учитель высшей категории останавливает мальчика под предлогом того, что "это издевательство над едой" и "никто за ним доедать не будет". Мальчик знает, что он всё доест, ничего не выкинет. Учительница знает, что он всё доест, ничего не выкинет, ей просто не нравится то, что он делает это вне правил привычной для неё картины потребления пищи. В сущности она не основана ни на чём рациональном или чувственном, кроме её собственного устоявшегося мировосприятия, потому и выжить эта картина правил может только посредством насильственной передачи её остальным – следовать этому правилу нужно заставить силой авторитета под угрозой санкций. В этом и заключается сущность школы – навязывание определённого порядка вещей и исполнение наказания за несоответствие этому порядку.

Жан Лакан не учился в постсоветской школе, хотя он описал предельно точно её форму. Лакан вводит понятие "господина". "Господин" утверждает свою власть, навязывая другим собственное правило, однако эта власть иллюзорна, так как она опирается на знание, которое само по себе нестабильно, а подчинённые сопротивляются, их истинное желание и наслаждение остаются неуловимыми, непонятными для "господина", то есть школы, обречённой не понимать, как следствие, не учить, но наказывать и подчинять.

Лакан показывает, что "господин" не обладает реальной властью — он лишь маскирует отсутствие универсальной истины. Его власть держится на фикции, а подчинённые, даже подчиняясь, сохраняют скрытое сопротивление. Интересно, что в контексте школы каждое поколение использует свой способ скрытого сопротивления: прогулы, имитация общественной деятельности, постирония и каждое из них в своей формации было искусно и неповторимо, оттачивая его до парадигмы, представляющей безграничный простор для творчества, по словам Делёза, "творчества как акта споротивления". Успех этого творения обусловлен тем, что сама школа, последнее, с чем справляется безупречно, формирует обстоятельства, детерминирующее возникновение искусства сопротивления. В общем, опричь пласта базовых академических знаний энциклопедийного вида, школа может научить только двум вещам: подчиняться и сопротивляться. Претендуя, конечно, на совершенно обратное.

Channel photo updated

Channel created