Толпа трудноразличимых между собой четвероклассников забегает в пока ещё чистую столовую. Их бег, конечно, не обусловлен острым голодом. Вряд ли можно было успеть проголодаться после первого урока. Устанавливая время столовой для начальной школы на первой перемене, администрация школы руководствовалась не сытостью школьников, а тем, как успеть вместить в крохотную столовую пару тысяч учеников за пять-шесть перемен. Юридически нельзя регулировать сытость школьников, можно лишь постановить необходимость водить их в столовую на одной из перемен, сама столовая больше не может утолить голод ни у второклашек, обед которых стоит после первого, ни у старшеклассников, обед которых стоит после шестого, хотя добрая часть детей в этом возрасте по всем традициям сбегут уже с пятого урока. Фактически столовая становится симулякром, она теряет изначальный смысл накормить учеников, она существует для исполнения бюрократического ритуала – привести школят в столовую, а не насытить их.

Мальчишка садится обедать, рефлексивно неуклюже подпрыгивая на стуле, за нехваткой силы не сумев преодолеть трение и подвинуть его ближе к столу. Руки тянутся к тарелке с супом и вторым. На второе – некая слипшаяся масса макаронного происхождения. Школьник привычным образом подливает в макароны несколько ложек супа, используя его в качестве соуса, тем самым повышая съедобность блюда в собственной субъективной картине вкусовых предпочтений. Это действие встречает резкое негодование со стороны классной руководительницы. 40-летняя выпускница регионального педвуза, учитель высшей категории останавливает мальчика под предлогом того, что "это издевательство над едой" и "никто за ним доедать не будет". Мальчик знает, что он всё доест, ничего не выкинет. Учительница знает, что он всё доест, ничего не выкинет, ей просто не нравится то, что он делает это вне правил привычной для неё картины потребления пищи. В сущности она не основана ни на чём рациональном или чувственном, кроме её собственного устоявшегося мировосприятия, потому и выжить эта картина правил может только посредством насильственной передачи её остальным – следовать этому правилу нужно заставить силой авторитета под угрозой санкций. В этом и заключается сущность школы – навязывание определённого порядка вещей и исполнение наказания за несоответствие этому порядку.

Жан Лакан не учился в постсоветской школе, хотя он описал предельно точно её форму. Лакан вводит понятие "господина". "Господин" утверждает свою власть, навязывая другим собственное правило, однако эта власть иллюзорна, так как она опирается на знание, которое само по себе нестабильно, а подчинённые сопротивляются, их истинное желание и наслаждение остаются неуловимыми, непонятными для "господина", то есть школы, обречённой не понимать, как следствие, не учить, но наказывать и подчинять.

Лакан показывает, что "господин" не обладает реальной властью — он лишь маскирует отсутствие универсальной истины. Его власть держится на фикции, а подчинённые, даже подчиняясь, сохраняют скрытое сопротивление. Интересно, что в контексте школы каждое поколение использует свой способ скрытого сопротивления: прогулы, имитация общественной деятельности, постирония и каждое из них в своей формации было искусно и неповторимо, оттачивая его до парадигмы, представляющей безграничный простор для творчества, по словам Делёза, "творчества как акта споротивления". Успех этого творения обусловлен тем, что сама школа, последнее, с чем справляется безупречно, формирует обстоятельства, детерминирующее возникновение искусства сопротивления. В общем, опричь пласта базовых академических знаний энциклопедийного вида, школа может научить только двум вещам: подчиняться и сопротивляться. Претендуя, конечно, на совершенно обратное.