Фактически имя – последний очаг сопротивления пре-модерна, так стремительно поглощаемый постмодерном. Он уже не имеет стратегического значение, это сопротивление не может в одиночку свергнуть парадигму постмодерна. Скорее, порабощение имени носит уже символический характер как захват столицы уже захваченного царства. Все антиутопии прошлого века так или иначе были едины в том, что имена людей изменятся: станут номерами, предыханиями, обозначением. Комбинация чисел в качестве имени стала визитной карточкой антиутопии, её характерной чертой, мгновенно отсылающей к ощущению безличного мира механизированных людей. К миру подобного рода мы стремительно приближаемся, но тем не менее кругом нет İ–147, Санкт-Петербург как и Ленинград по прежнему населён Никитами и Настями. Таким же он был и сотню и две сотни лет, такие же имена носили наши деды да прабабки. В совершенно изменившийся культуре имя – последнее, что держит нас в этом едином полотне бесконечной истории, не отпускает в бездну обезличенного ничего, выпавшего из пространства времени, лишённого единства с прошлым и какого-то отражения в будущем.

Правда, держит уже на каком-то слабом бумажном скотче, давно начавшем отрываться: имена всё также похожи, но лишь произношением и написанием, ибо смысловое наполнение задолго утрачено, новые Никиты появляются не от упоминания дня в святках, не в память о прадеде. Право на наречение давно экспоприировано субъективным желанием родителей, детерминированным невесть различимой солянкой переваренных пластов массовой культуры. Младенцы получают имена известных актёров, родители не понимают, почему батюшка отказывается крестить с именем Камила их дочку, названную в честь Валиевой. Самое скаральное, что имеет человек, переходит в матрицу власти медиа-контента либо случайности (на момент рождения родителям это имя показалось наиболее милым).

Утеря имени тождественна утери себя, окончательной потери человека. «Быть названным – быть признанным» — пишет Бинсвангер, это и есть то, что он называл "онтологическим актом", проявление себя в бытие. Имя даёт не право на существование, а само это существование – субъект есть, пока он назван, пока он отличим и не растворён в ничто, в не-бытие.

Левиафан постмодерна распространил свою власть на человека, он подчиняет его волю, институты биополитики давно вторглись в пространство индивидуальной человеческой жизни, власть способна регулировать где будет жить человек, с кем он будет жить, сколько детей он позволит себе родить и вообще стоит ли ему жить или экономически целесообразнее будет прекратить его существование. Власть контролирует досуг, интересы, мнение. Власть способна контролировать человека, влиять на него, она подчинила его волю, но всё ещё не присвоила её себе, воля принадлежит человеку, покуда он имеет имя. И до той поры, пока он обладает волей, он становится непредсказуемым для гегемона, опасным, ибо влияя и заставляя его принимать одно то же действие на протяжении десяти лет подряд, он, гегемон, не застрахован, что однажды вопреки всяким рычагам влияния подчинённая им чужая воля ослушается его и поступит по-своему. Даже в самом механизированном мире всегда есть надежда захватить Интеграл, разрушить Зелёную стену и сбежать в свободный мир, поскольку та свобода ещё существует и называется она "имя".