Архивы без пыли

Погружаюсь в политические дискуссии последних лет существования СССР. Иногда поразительно, насколько точными оказывались тревожные прогнозы.

Так, 15 марта 1991 года в "Известиях" можно было прочитать известного журналиста-международника Станислава Кондрашова. Он агитировал за сохранение обновленного Союза на референдуме, прибегая в том числе к такой аргументации:

Если Союз распадется, на многие десятилетия затянется мучительный процесс рождения, образования, взросления, "притирки" друг к другу новых неопытных и неуверенных в себе государственных образований. Смуты, гражданские войны и возможные войны между бывшими субъектами Союза, экономическое самопознание в новых условиях, угроза нового тоталитаризма и явление озадаченным народам таких вождей, которые уже сейчас, мы видим, кое-где затыкают рот инакомыслящим гражданам и газетам, но пока еще не развернулись в полную меру, не выказали до конца свой норов, потому что не полностью обособились и закрылись на своих национальных территориях.

С некоторым удивлением узнал, что сегодня Аслану Масхадову исполнилось бы 75 лет.

Имя Масхадова для меня — это что-то из детства и раннего, довольно поверхностного интереса к политике. Что-то из новостей, где гораздо звонче звучали другие фамилии — Басаев и Хаттаб. (Мой дядя, например, назвал кота Басей.) Но кем вообще был Аслан Масхадов?

Он был кадровым советским офицером-артиллеристом, дослужившимся до полковника, выпускником Ленинградской артиллерийской академии. В 1992 году он ушёл из российской армии и вернулся в Чечню. Во время Первой чеченской войны Масхадов был начальником Главного штаба вооружённых сил Ичкерии и одним из главных организаторов чеченской военной кампании. Именно он в августе 1996 года подписал Хасавюртовские соглашения, завершившие войну.

В январе 1997 года Масхадов выиграл президентские выборы, получив 59,3% голосов. Выборы проходили при наблюдении ОБСЕ, которая сочла их выражением свободной воли избирателей. То есть президентом Чечни стал не самый громкий полевой командир, а именно Масхадов — сравнительно умеренный военный, выступавший за независимость и одновременно за переговоры с Москвой.

При этом независимость Ичкерии международного признания практически не получила. Ни одно общепризнанное государство её не признало; исключением в 2000 году стал талибский режим в Афганистане, который и сам был признан только несколькими странами.

Но победить в войне оказалось проще, чем управлять послевоенной Чечнёй. Власть Масхадова довольно быстро начала слабеть. Полевые командиры сохраняли собственные вооружённые отряды, Басаев и другие радикалы всё откровеннее бросали президенту политический вызов. В феврале 1999 года Масхадов объявил о введении шариатского права. Это было не просто проявлением его собственной «исламизации»: решение принималось под сильным давлением радикальной оппозиции, которая к тому времени уже пыталась фактически отстранить его от власти.

К началу Второй чеченской войны Масхадов-президент не имел полной власти. После 11 сентября 2001 года российские власти всё настойчивее вписывали чеченскую войну в глобальную «войну с терроризмом». При этом сам Масхадов осуждал теракты против мирного населения и, в частности, захват школы в Беслане, отрицая свою причастность. Москва, однако, уже не отделяла его от Басаева: в сентябре 2004 года ФСБ назначила одинаковую награду — около 10 миллионов долларов — за информацию, которая приведёт к их задержанию.

8 марта 2005 года Масхадов был убит в Толстой-Юрте во время операции ФСБ. Что именно произошло в последние минуты его жизни, до сих пор описывается по-разному: первоначально российская сторона говорила о штурме и взрыве укрытия, затем появилась версия, что его случайно или намеренно застрелили собственные охранники.

Ну что ж, наша книга "Имя раздора" не попала в шорт-лист "Просветителя", но, честно говоря, я этого и не ожидал. Наша книга не совсем в формате широкого читателя, она написана с перекосом в сторону академичности. Впрочем, в текущих условиях большинство российских специалистов по гражданской войне многозначительно отмалчиваются по поводу книги, но это повод для отдельного разговора

Поздравляю замечательный проект Горький с 10-летием!

Где-то на втором году существования сайта, редакция предложила мне кратко рассказать про биографии Троцкого, что я и сделал, опираясь на написанную ранее рецензию-эссе для журнала Kritika

https://gorky.media/context/chelovek-bez-biografii/

Солидарность с редакцией и читателями журнала "Историческая экспертиза", объявленного властями РФ "иностранным агентом"

Кстати, журнал издается в Молдове гражданином этой страны, он публикует материалы с критикой (исторической) политики Украины, но кого это волнует? Каждую пятницу шоу должно продолжаться!

Аббат Мабли был не только политическим мыслителем и социалистом-утопистом эпохи Просвещения, но и авторов полезных наставлений для историков. В труде "Об изучении истории" (1778) он писал:

"Стиль есть существенно важная сторона исторического сочинения, ибо почти бесполезно суждение, если автору не дано умение хорошо излагать свои мысли. Пусть же стиль ваш будет столь же возвышен, как и прост, смотря по тому, насколько важны те предметы, о которых идет речь. Будьте хозяином вашего языка, избегайте весьма свойственной нашим историкам медлительной манеры в изложении, учитесь разнообразить свою".

Поль Синьяк и анархизм

#историк_из_куст

Недавно я посетил выставку Поля Синьяка в музее Барберини в Потсдаме. Я люблю постимпрессионизм, но до этого даже не представлял, насколько тесно некоторые его представители были связаны с анархистским движением.

В каталоге выставки есть небольшая статья Шарлотты Кашен «Анархизм и утопия. Политическая ангажированность неоимпрессионистов». Из неё, в частности, можно узнать, что Поль Синьяк (1863–1935) был близок с другим неоимпрессионистом и убеждённым анархистом Максимильеном Люсом (1858–1941). 

Идентификация себя с анархизмом во Франции отнюдь не всегда исчерпывалось позерством. После серии террористических актов, в том числе взрыва, устроенного Огюстом Вайяном в Палате депутатов в декабре 1893 года, власти приняли так называемые «злодейские законы» (lois scélérates). Последний из них резко ограничивал анархистскую пропаганду. При этом Синьяк, Люс и Анри-Эдмон Кросс не поддерживали «пропаганду действием», то есть политический террор.

Именно тогда Синьяк работал над своей программной картиной, первоначально названной «Во времена анархии». Под давлением политической ситуации название пришлось изменить на «Во времена гармонии» (Au temps d’harmonie). Но смысл оставался прежним: вместо революционного насилия Синьяк изображал анархистскую утопию — общество будущего без эксплуатации, где люди работают, отдыхают, читают, играют и живут в гармонии друг с другом и природой. Для Синьяка, как он сформулировал это в 1891 году, справедливость в обществе, гармония в искусстве — было суть одним и тем же.

Анархизм Синьяка не ограничивался живописью. Художник поддерживал анархистские издания La Révolte и Les Temps nouveaux, предоставлял им рисунки и литографии, которые продавались или разыгрывались для финансирования прессы. В 1910 году в Les Temps nouveaux, например, появился его резко антимилитаристский рисунок «Для стервятников» (Pour les vautours) с телом погибшего солдата. Первая мировая война стала для убеждённого пацифиста тяжёлым потрясением. Позднее Синьяк сблизился с одним из основателей Французской коммунистической партии Марселем Кашеном и активно участвовал в антифашистском и антивоенном движении. Однако подтверждений тому, что Синьяк когда-либо вступал во Французскую коммунистическую партию, нет. В политическом отношении он до конца жизни сохранял приверженность анархизму.

Схема «Смысл, цели и результаты войн России» была опубликована в 1898 году в петербургском «Атласе чертежей» — приложении к «Обзору войн России от Петра Великого до наших дней».

Атлас, составленный генерал-лейтенантом Н. Н. Сухотиным под редакцией генерала от инфантерии Г. А. Леера, предназначался для военных училищ Российской империи.

К вопросу "откуда это все взялось".

Умерла Елена Трубина, социолог-урбанист.

Ее книга «Город в теории: осмысления пространства» — отличное введение в проблематику урбанизма, в том числе близкое и понятное для историков.

Елена Германовна также соредактор-составитель сборника «Травма: пункты» (М., НЛО, 2009), ставшего важнейшим подспорьем для всех интересующихся проблематикой исторический и социальной памяти.

Более 10 лет назад Елена Германовна рассказывала про феномен "мегапроектов" на открытом семинара Центра сравнительных исторических и политических исследований в Перми. К сожалению, мы тогда довольно кратко пообщались, но иногда общались в социальных сетях. С января 2022 года Елена работала в Университет Северной Каролины в Чапел-Хилле.

Светлая память.

Будем считать, что у меня отпуск на пару недель. Буду писать ещё менее систематически.

А кто в Берлине, пишите, встретимся!

На заброшенном еврейском кладбище нашли надгробие матери Троцкого

Вот это находка! А я говорил, что вот уже 4 года как пишу-не-пишу биографию Троцкого?

«Долой Акунина, читай Бакунина!»
(анархистский лозунг 2000-х)

В русскоязычном интернете практически незамеченным осталось 150-летие со дня смерти Михаила Бакунина (1814–1876).

1 июля 1876 года 62-летний русский революционер умер в Берне, войдя в пантеон отцов-основателей «классического» анархизма наряду с Прудоном и Кропоткиным. К 1872 году после раскола с Марксом он стал лидером так называемого Сент-Имьеского Интернационала, и некоторые анархисты до сих пор считают, что именно эта антиавторитарная линия представляла «истинный» Интернационал.

Идейно-политическое наследие Бакунина пережило сложную судьбу. В первое десятилетие после прихода к власти большевиков его тексты ещё активно издавались и изучались, но при Сталине анархистская альтернатива была разгромлена, а после него подавалась крайне дозированно — в основном для контраста с Марксом. Даже в 1990-е и 2000-е, когда в постсоветской России случился всплеск интереса к дореволюционной мысли, Бакунин изучен и востребован куда меньше, чем сегодня в немецкоязычной среде.

Так, социолог и искусствовед Йенс Кастнер в журнале Graswurzelrevolution — известном немецком издании, посвятившем десятилетия идеям ненасильственного общества, — опубликовал статью, в центре внимания которой бакунинское понимание свободы. С точки зрения Кастнера, уникальность Бакунина в том, что он отказался от либерального кредо «моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого», предложив противоположное: свобода одного человека не ограничивается, а лишь раскрывается и утверждается через свободу всех остальных — что невозможно без социалистического равенства.

Статья Кастнера носит в целом апологетический, некритический характер. Не будучи специалистом по Бакунину, я всё же искренне не совсем понимаю, в чём именно заключается принципиальная новизна и уникальность такого взгляда на свободу. Но главное — политическая стратегия Бакунина исторически нигде себя так и не оправдала: ни его ставка на моментальное уничтожение государства, ни расчёт на бунтарский потенциал люмпенских и маргинальных слоёв.

Тем не менее, спустя 150 лет после его смерти, работы Бакунина актуальны, как яркий исторический источник и памятник мысли своей эпохи. Да и, в конце концов, кто сегодня станет спорить с его главным пророческим тезисом: «Социализм без свободы — это рабство и скотство»?

В изучении политических языков эпохи Перестройки не перестает забавлять чисто "советская" риторика новообращенных "рыночников".

Вот академик Абел Аганбегян, советник Горбачева по экономике, а вскоре, как и его сын, член советов крупных компаний, вещает в интервью журнала "Знание — власть" в 1991 году:

При столкновении страстей при оценке качества разных программ перехода к рынку как-то выпало из поля зрения главное — кто будет реализовывать эти масштабные проекты? Ведь только квалифицированные специалисты способны построить надежный мост, с которого возможен прорыв в рыночную экономику. Поэтому сегодня лозунг из административно-командной обоймы «Кадры решают все!» обретает свое истинное звучание, сбросив идеологическую шелуху. В рыночной экономике ценность образования возрастает. Там нет номенклатурных кресел, в которые пересаживаются преуспевшие за счет связей чиновники. Свое место, призвание, положение придется завоевывать в состязании умов, трудолюбия, инициативы.

Прошло тридцать пять лет, эта логика почти не изменилась. В статье 2026 года 93-летний академик вновь предлагает масштабную программу экономической трансформации — пятилетнее планирование, рост инвестиций, развитие инноваций, образовательных кредитов, венчурного капитала, налоговых стимулов и технологической модернизации. Но в конечном счёте успех этой программы снова сводится к старому принципу: государство должно определить правильные цели, а компетентные специалисты — реализовать их. Иначе говоря, лозунг «кадры решают всё», однажды «очищенный» от социалистической идеологии и обращённый на службу рынку, живее всех живых.

В этом смысле цитата из Аганбегяна — хороший пример того, что Жижек называл идеологией как фантазмом. Фантазм не столько искажает действительность, сколько организует её таким образом, чтобы определённые вопросы перестали возникать. В статье 26 года подробно обсуждаются источники инвестиций, государственное планирование, приватизация, венчурный капитал, технологическое развитие и т.д. и т.п., однако не ставится вопрос о политических и правовых институтах, которые делают возможным функционирование этих механизмов. Свобода, демократия, разделение властей, независимый суд, гарантии собственности, политическая конкуренция — вместо этих категорий вновь возникает характерная для поздне/постсоветской технократической традиции картинка, в которой экономическое развитие зависит прежде всего от правильных кадров. Именно так и функционирует идеологический фантазм: он делает невидимым фундаментальный вопрос о политических условиях экономического развития, сводя проблему к технике компетентного управления.

Буду иногда писать о книгах, повлиявших на меня как на историка.

15 лет назад вышла книга американского историка Майкла «Миши» Дэвида-Фокса «Витрины большого эксперимента», посвященная советской культурной дипломатии в межвоенное время. Я прочитал ее вскоре после выхода русского перевода и был совершенно очарован стилем и структурой аргументации. Сам я тогда дописывал свою книгу тоже про 1920-е, так что у меня был и профессиональный интерес, но почему-то меня впечатлило то, как написана книга, в особенности плавность и ясность повествования. Это особенно важно для объемного академического текста — the book, без которой в американской академии невозможно сделать себе имя. Правда, в случае Эм-Ди-Эф (как его зовут коллеги) имя сделано минимум дважды — в 2025 году вышла его книга про Смоленск в период нацистской оккупации.

Возвращаясь к «Витринам», кратко отмечу два момента. Для специалистов по межвоенной и/или советской истории это детальное исследование советских архивов, в первую очередь деятельности ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей) и его предшественниц. Для широкого круга читателей книга — про западных гостей (Драйзер, Фейхтвангер, Барбюс и др.) формирование представлений о «превосходстве» СССР. Закончим на рядовом, но показательном фрагменте:

...международное взаимодействие (расцвет которого совпал с пиком западного паломничества в СССР в межвоенный период) сопровождалось укреплением сталинистского комплекса пре­восходства. Важнее всего то, что амбициозная советская активность на международной арене, даже радикально отличаясь от ксенофоб­ской шпиономании эпохи террора, была направлена на пропаган­ ду советского величия именно тогда, когда культура выдвинулась в центр советских притязаний на глобальное превосходство. Другими словами, и политика международного сближения, и политика анти­ западного изоляционизма 1930-х годов развивали еще более мощный комплекс превосходства, однако разными путями. Первый путь вел к распространению советской гегемонии посредством поддерживаемо­ го государством взаимодействия с внешним миром, второй — к изоляции через кампании бдительности по отношению к слитым теперь воедино внешним и внутренним врагам.

Финская историкиня Пиа Койвунен в книге Performing Peace and Friendship: The World Youth Festivals and Soviet Cultural Diplomacy приводит забавный эпизод, произошедший во время Московского фестиваля молодёжи и студентов 1957 года.
В последние дни фестиваля советские власти составили доклад о нескольких американских делегатах, которые якобы вели себя провокационно. Так, сообщалось, что группа «реакционно настроенных» американцев повесила на дверь одного из гостиничных номеров объявление о создании контрреволюционного комитета под руководством Троцкого и Берии. На вопрос о смысле этой затеи американцы ответили, что речь шла всего лишь о проявлении традиционного американского юмора.
Койвунен считает, что иностранные участники намеренно высмеивали советских организаторов и проверяли, насколько далеко простирается их терпение. Ну, Оттепель — можно!

На фото: Церемония открытия Московского фестиваля молодёжи и студентов 1957 года.

Ровно сто лет назад ушел из жизни Виктор Васнецов. Приближаясь к 80-ти годам, он продолжал писать на свои любимые темы древнерусских сказок.
"Кащей Бессмертный" был закончен (ли?) в 1926 году. Сегодня, глядя на старика-скопидома, домогающегося молодой красавицы, непроизвольно думаешь о символизме и злободневности картины.

Оказывается, в издательстве "Колибри" вышло переиздание легендарной книги Карло Гинзбурга. Я помню, что этот перевод ругали за что-то, но, кажется, вопрос в нюансах. Яна Богданова (заново?) перевела заключение — вот главное отличие от предыдущего издания 2000 года, давно ставшего библиографической редкостью.

В своей книге "Троцкий и товарищи", посвященной внутрипартийной борьбе в 1923-24 годы, я обратил внимание на риторику эмоциональности. Два фрагмента:

Яркой иллюстрацией конструирования эмоционального режима на основе разных эмоциональных стилей служит ангажированная статья о дискуссионном собрании одной из крупнейших ячеек — ОГПУ и Московского губернского отдела ГПУ. В начале первого дня собрания, писал автор, оппозиция «оживленно» проявляла «свое существование». Поэтому на этот важнейший участок, помимо бессменного председателя Дзержинского отправлялись Бухарин и Зиновьев, которым безуспешно оппонировал Преображенский. Атмосфера рисовалась в красках: «Настроение чекистов-коммунистов настороженно-напряженное. Отношение к дискуссии... сосредоточенно-серьезное. Выявившиеся во время дискуссии вопросы о “Доверии или недоверии ЦК партии”, о “свободе внутрипартийных группировок”, ставящиеся видными членами партии: Преображенским, Сапроновым и т. д., вносят смятение в умы и вызывают тревогу за судьбы партии». Об оппозиции говорилось, что она «суетится, сплачивается, вызывает “своих докладчиков”, организует “теплую” им встречу...». Мотив «суетливой» оппозиции дополняется указанием на ее же беспристрастность. Если Преображенский «монотонно, поразительно благодушно читал свою обычную речь» (и затем «бледное» заключительное слово), то Дзержинский выступал «...со страстностью старого большевика-революционера, волнующегося в тревоге за судьбу единства своей партии (курсив мой. — А. Р.)», и его речь «...произвела сильнейшее впечатление на собравшихся, вызывая ропот кое-где среди оппозиционеров». Речь Зиновьева была «большевистски выдержанной» и удостоилась «бурной овации», и господствовавшее на собрании «чувство серьезности» не ослабело даже от «веселых минуток» выступления Рязанова. Автора статьи не смущала эклектика в мозаике образов противоборствующих сторон.

Испуг, паника и страх были главными эмоциональными мотивами, которые оппозиционеры приписывали своим оппонентам. Преображенский отмечал «некоторую панику» членов ЦК «из-за резкого, неожиданно оппозиционного настроения» в Москве. Расширив список эмотивов. Преображенский рассуждал: «Или же это продукт непонятного испуга и паники, в которую ЦК партии сперва впал под влиянием событий в Москве, или же это система застращивания остальных членов партии». Говоря о «пустых запугиваниях», Преображенский объяснял их не только панической реакцией, но и «известным консерватизмом». Недопустимо было, разумеется, ни «запугивание», ни «самозапугивание», ни «педагогическое запугивание». Преображенский не побоялся вызвать критику Дзержинского, приведя в пример дискуссию в ячейке ОГПУ: «Здесь уже выступал элемент страха, элемент шкурничества, что если выступлю и скажу свое мнение, то меня при первом случае сократят, и т. д.». Глава чекистов ответил жестко и эмоционально, что если «...такие люди служат в ГПУ и боятся, они нам не нужны. В ГПУ, как и в нашей партии, должны быть бесстрашные люди».