В своей книге "Троцкий и товарищи", посвященной внутрипартийной борьбе в 1923-24 годы, я обратил внимание на риторику эмоциональности. Два фрагмента:
Яркой иллюстрацией конструирования эмоционального режима на основе разных эмоциональных стилей служит ангажированная статья о дискуссионном собрании одной из крупнейших ячеек — ОГПУ и Московского губернского отдела ГПУ. В начале первого дня собрания, писал автор, оппозиция «оживленно» проявляла «свое существование». Поэтому на этот важнейший участок, помимо бессменного председателя Дзержинского отправлялись Бухарин и Зиновьев, которым безуспешно оппонировал Преображенский. Атмосфера рисовалась в красках: «Настроение чекистов-коммунистов настороженно-напряженное. Отношение к дискуссии... сосредоточенно-серьезное. Выявившиеся во время дискуссии вопросы о “Доверии или недоверии ЦК партии”, о “свободе внутрипартийных группировок”, ставящиеся видными членами партии: Преображенским, Сапроновым и т. д., вносят смятение в умы и вызывают тревогу за судьбы партии». Об оппозиции говорилось, что она «суетится, сплачивается, вызывает “своих докладчиков”, организует “теплую” им встречу...». Мотив «суетливой» оппозиции дополняется указанием на ее же беспристрастность. Если Преображенский «монотонно, поразительно благодушно читал свою обычную речь» (и затем «бледное» заключительное слово), то Дзержинский выступал «...со страстностью старого большевика-революционера, волнующегося в тревоге за судьбу единства своей партии (курсив мой. — А. Р.)», и его речь «...произвела сильнейшее впечатление на собравшихся, вызывая ропот кое-где среди оппозиционеров». Речь Зиновьева была «большевистски выдержанной» и удостоилась «бурной овации», и господствовавшее на собрании «чувство серьезности» не ослабело даже от «веселых минуток» выступления Рязанова. Автора статьи не смущала эклектика в мозаике образов противоборствующих сторон.
Испуг, паника и страх были главными эмоциональными мотивами, которые оппозиционеры приписывали своим оппонентам. Преображенский отмечал «некоторую панику» членов ЦК «из-за резкого, неожиданно оппозиционного настроения» в Москве. Расширив список эмотивов. Преображенский рассуждал: «Или же это продукт непонятного испуга и паники, в которую ЦК партии сперва впал под влиянием событий в Москве, или же это система застращивания остальных членов партии». Говоря о «пустых запугиваниях», Преображенский объяснял их не только панической реакцией, но и «известным консерватизмом». Недопустимо было, разумеется, ни «запугивание», ни «самозапугивание», ни «педагогическое запугивание». Преображенский не побоялся вызвать критику Дзержинского, приведя в пример дискуссию в ячейке ОГПУ: «Здесь уже выступал элемент страха, элемент шкурничества, что если выступлю и скажу свое мнение, то меня при первом случае сократят, и т. д.». Глава чекистов ответил жестко и эмоционально, что если «...такие люди служат в ГПУ и боятся, они нам не нужны. В ГПУ, как и в нашей партии, должны быть бесстрашные люди».
