Хлеб резиденций

Тем временем в Екатеринбурге.

Мы решили устроить небольшой квартирник резиденций. Ну потому что — жители Екатеринбурга и гости города — все делают резиденции. Для начала: выбрали скатерть, которую мне на день рождения подарила Катя, предварительно расписав её конспектами нашего кураторского семинара. Я, конечно, испекла хлеб, сделала яблочный майонез по рецепту Ильи (а Илья — челябинский оплот резиденций), Свердловский кекс. Потому что он как-то вошёл в мир резиденций — я бы сказала через саранскую сгущёнку. Его я сделала по ГОСТу, с одним исключением: вместо муската (ну нет у меня сладкого вина) добавила столовую ложку розовой воды (потому что есть у меня розовая вода).

Пришла Даша — принесла своё фирменное песто. Спрашивать у Даши рецепт, конечно, можно, но я бы сказала, себе дороже: потому что, строго говоря, он мог бы начинаться так: посадите базилик… или даже: вскопайте пару грядок под базилик… или, точнее, так: купите участок, на котором вы планируете выращивать базилик… Оно и понятно, человек продюсирует резиденции Уральской биеннале.

Впрочем, о том, как перевести резиденции в еду и обратно — я уже достаточно написала. Скажу только, что не могла не сделать на этот квартирник и любимый шоколадный пирог. Он настолько необходим, что его рецепт даже есть в книге, как раз в октябрьской главе, вроде.

А хлеб был такой:

пшеничная закваска
пшеничная опара на закваске
сухие дрожжи (потому что закваска не совсем проснулась, а я, кажется, проспала)
вода
сухой батат (фиолетовый краситель)
флёрдоранж (это то, чем, Прусту пахнет мадленка, в основном, если что)
ванильный сахар
миндалььная мука
полба
соль
ферментированный бурый рис (для красных всполохов)

В процессе выяснилось, что есть ещё одно блюдо, которое не просто записано в ГОСТе как «свердловское», но которое мы — все сидящие за моим фиолетовым столом — распознаём как элемент идентичности. И это свердловская слойка. Что ж, вызов принят.

И да, дорогие свердловчане, готовьтесь, пожалуйста, дегустировать мою свердловскую слойку и помните, что никто не знает, с какого раза она вам понравится)

Я «Невозможность пейзажа» ещё не держала в руках, но вот в Москве у нее уже премьера!
Мой пейзаж обретается там вместе с коллегами, так сказать: натюрмортом и портретом.
В общем, в ГЭС-2 книжка уже красиво лежит и встречает выставку «Натюрморт, портрет, пейзаж. После жанра»

«Фантомные тропы родных городов», — такая строчка есть у меня где-то в заметках, а, может, и в книжке. Вспомнила её, потому что:
встречаюсь сегодня с подругой там, где должен быть суп. Смотрю в место, где должен быть суп, — а супа нет. Она спрашивает:

— ты давно здесь была последний раз?

А я и не помню — нечего сказать: путаюсь во времени и пространстве.

Не, ну суп-то я, конечно, нашла, но вот потом, после, другая подруга мне пишет, что всё не то и всё не так, и что жизнь полна разочарований. А поскольку я мало спала, всё смешала-перепутала, да и все мы в этом абзаце в общем-то если во что и верим, то в случайное знание, я иду и думаю: я точно уже знаю ответ. И вспоминаю, что ночью, когда я внезапно решила, что работать над новым огромным текстом, таким огромным, что с одного берега другой не углядеть, очень срочно и крайне необходимо, я встречала много раз слово re-enchantment, ну или re-enchantement.

Понятно, что есть это клише про очарование технологией — и тут (я не понмю, конечно же, но), думаю, речь шла о новом, повторном, обновлённом очаровании технологией.

Возможно, потому что компьютер удалил всё, что я написала за день (есть ещё вопросы, почему я пишу от руки?), я не испытываю очарования технологией. Но я знаю, что без способности очаровываться, как и без способности удивляться, например, вообще не бывает никакого эстетического. Да что там, вообще ничего про этот мир не понять.
Ну и поскольку я могу искать ответ только в том, что уже написано на той же странице/сказано в то же время/есть в той же комнате, вот что я вдруг понимаю: запутаться во времени и пространстве — это и есть мой способ не переставать очаровываться. Я куда-то еду, где-то оказываюсь, какое-то время отказывется заканчиваться, какое-то пролетает — а я, знай себе, недоумеваю, удивляюсь, очаровываюсь.

Какая-то такая идеальная картина отказа от когнитивной предрешенности получилась. Кажется, Гудман что-то подобное называет «парадоксом безобразного». Убеждена, что можно было бы и деликатнее выразиться. Я могла бы, скажем, вот такую картину привести в пример (и я бы не стала утверждать, что эта картина что-то экземплифицирует — впрочем, это и так уже в скобках):

Мне показывают картографический альбом. Снизу плотный лист, заполненный географом, сверху — калька, где начертил своё видение геолог, дальше — поработал геофизик; а потом ещё и метеоролог. Таких слоёв может быть сколько угодно, они все — кстати, они, а не я — перепутаны во времени и пространстве. Можно смотреть на них на все одновременно, а можно стараться погрузиться в каждый по-отдельности.

Очаровательно. Мой любимый аттракцион.

p.s.
опару поставила

Так, ну пока состояние такое: книжки пришли из печати, мы рады, показать не можем, анонсы позже)
Пойду разбужу закваску что ли, пусть тоже радуется)

Ну и про языки. Я, конечно, сама сказала, что мне подойдут материалы на любых языках, понимая, что ассортимент так и так ограничен международными научными по ситуации на XIX-начало XX веков — а тут ничего страшного. Но я как-то не знала — или забыла — о том, что этикет научных публикаций рубежа XIX-XX веков позволял просто публиковать текст на том языке, на каком он пришёл. Ну то есть: в публикации три языка — и это нормально. И это не так, как мы сейчас привыкли. Сейчас публикация на трёх языках подразумевает, что каждый текст равно опубликован на трёх языках. А тогда — не так. Начали на английском, продолжили на французском, дополнили на немецком. Стоит хотя бы взглянуть на Оглавление ежеквартального международного журнала «Земной магнетизм и атмосферное электричество»: совершенно бесшовный переход между языками.

Я-то что, я только рада: в магнетизме всё равно ничего не понимаю, так хоть языки знакомые.
Оно, конечно, так. Только вот никак не могу привыкнуть к тому, что усталость от многочасового чтения сложных книг, особенно если языки вперемешку, она какая-то странно физическая. Как если бы взамен всё это время — не знаю — танцевать.

Когда я была здесь первый раз, Олег Александрович, руководитель лаборатории, решил показать мне книжку, которую почему-то до сих пор никто не читал под предлогом, что она на каком-то неведомом языке. Я, конечно, тут же принялась её читать — потому что она, хоть и написана норвежцем, оказалась на немецком. В общем, там рассказывается про невероятные морские путешествия — предпринятые, конечно же, исключительно ради магнитных измерений. Думаю, если бы я была тогда одна, я бы так и осталась её читать, но мои спутницы настояли на том, что нам надо домой. Словом, читала я её недолго, только пока дождь за стенами этого домика был совсем уж проливной — и до машины было так и так не дойти.

В этот раз — понятно, эта книжка меня ждала особо, чтобы я хотя бы что-то из неё перевела. Олег Александрович ещё попросил, чтобы я какую-то часть перевода написала от руки — и вложила в книгу. Так я поступила с эпиграфом — ибо я в него влюбилась — как и в сочинение 1625-го года, откуда он взят. Но ещё я перевела обращение к королю (а это вообще полезный жанр) и Предисловие. И вот сейчас, приехав домой, вот что я поняла о Кристофере Ханстене — авторе книги. Точнее так, после четырехчасовой дороги домой некоторые куски прочитанного тут и там начали сами собой сочетаться.

Так вот, Кристофер Ханстен очень хотел понять, какой бы морской маршрут был вот прямо сейчас (ну, примерно в 1810-м) уместным, чтобы сделать прорыв в изучении магнитного поля Земли. И почему-то волновало его — скажем — не перемещение наполеоновских войск, а что там с магнитным полем в Сибири. И когда он наконец дочитал все доступные ему источники — а из текста мы понимаем, что он был жаден до них — до того места, где сообщалось, что в 1768 году в Сибири наблюдали прохождение Венеры через диск Солнца, у него сложилась картинка — он тут же отправился снаряжать корабль и чертить таблицы. Не знаю, в каком порядке.

Но! Знаю, что про прохождение Венеры через диск солнца в XVIII веке я уже читала до — а именно в книге Олега Александровича. В общем, всё понятно: в 1768 году Венера проходила через диск Солнца в Екатеринбурге, ну, некоторые французские астрономы застали её ещё в Тобольске. Я рада, что норвежский король Карл (XIV) Юхан был об этом уведомлен. И считаю, что сам Иллиес должен позавидовать мне как ловцу совпадений.

Провела три дня в геофизической лаборатории в Артях. Именно здесь хранится архив за всю историю метео и магнитных наблюдений, начавшихся в Екатеринбурге 190 лет назад. Архив и приборы.

Поскольку я приехала сюда третий раз за три месяца я почти не смотрела приборы, ну то есть к тем, которые латунные xix века даже не пошла — хотя, такой каламбур, там для меня это главный магнит.

Вместо этого я попросила подготовить мне книги из местной библиотеки, которые помогли бы понять как выстраивалась синхронизация магнитных наблюдений в стране и в мире.

Я уже какое-то время интересуюсь процессом стандартизации знания, и погружение в новые источники, конечно, приблизило меня к какому-то пониманию ещё на какой-то шаг. Какое понимание, какой шаг — да и зачем это всё — совершенно не могу сказать. Знаю только, что теперь могу возвращаться в Арти не только на свой любимый завод кос, но и в лабораторию.

В гостинице для ученых обнаружила прекрасную духовку и стол без скатерти — значит, точно вернусь)

В кабинете завлаба ещё обнаружила свою книжку, которую подарила в свой прошлый приезд ровно месяц назад — прочитанную на две трети! Значит, если вернусь, то уже не одна…