Экономические трудности становятся политической проблемой не в тот момент, когда дорожает продуктовая корзина, а когда общество начинает воспринимать это подорожание как ответственность государства и основание требовать перемен. Этот разрыв, пожалуй, является самым интересным в материале The New York Times о российских ценах. Газета приводит чеки и данные Росстата, показывающие существенное подорожание целого ряда продуктов с 2022 года, но одновременно сталкивается с покупателями, которые продолжают отвечать журналисту: «С нашими ценами всё в порядке».

Самое простое объяснение: страх публично критиковать происходящее и влияние государственной пропаганды. NYT именно на этом делает заметный акцент. Но реальность, вероятно, сложнее. Российские магазины остаются заполненными товарами, дефицита большинства повседневных продуктов нет, часть работников получила заметный рост зарплат из-за дефицита рабочей силы и расширения военного производства. Другие, особенно бюджетники и люди с фиксированными доходами, оказались в значительно худшем положении. Одна и та же инфляция распределяет потери между социальными группами крайне неравномерно.

При этом снижение уровня жизни далеко не всегда начинается с пустого холодильника. Героиня NYT рассказывает, что отказалась от лосося и ягод, ищет более дешёвые магазины, а свободных денег на отпуск практически не осталось. Это более тихая форма экономического ухудшения: человек продолжает покупать необходимое, но пространство между обязательными расходами и доходом постепенно исчезает. Россия получила не столько дефицит товаров, сколько для части населения дефицит свободных денег.

И здесь проходит важная граница между экономической статистикой и политикой. Человек может покупать меньше, переходить на дешёвые аналоги и отказываться от прежнего потребления, но совершенно не обязательно делать из этого вывод о необходимости менять политический курс. Имеет значение, кого он считает ответственным: собственное правительство, санкции, войну или внешние обстоятельства; считает ли ухудшение временным; насколько хуже живут окружающие и видит ли он вообще политическую альтернативу. Между чеком из супермаркета и политическим недовольством всегда находится интерпретация происходящего.

Поэтому наиболее важным для российской системы показателем может оказаться не сама инфляция, а продолжительность адаптации к ней. Пока население сокращает потребление, меняет привычки и воспринимает происходящее как цену чрезвычайного периода, рост стоимости жизни способен оставаться социально болезненным, но политически управляемым. Совсем другой вопрос возникнет, если через годы люди перестанут считать это временным состоянием. Политическая проблема начинается не обязательно тогда, когда жизнь становится дороже, а тогда, когда общество перестаёт верить, что когда-нибудь она снова станет легче.