Недавно про русскую литературу думали два важных культурных агрегата: таинственный Мертволунин Марк (... кто убил?..) и Архив Темных Двадцатых. И аккурат как на меня наткнулись эти постики, я что-то своё замечал о... нём, — хотя ОН сам бы написал «ОБ НЁМ», — Александре Исаевиче Солженицыне.
Я мечтаю когда-нибудь от корки до корги осилить его КРАСНОЕ КОЛЕСО (авось пойму, куда оно всё-таки катилось; кто мы и откуда, от-ку-да). И, предвкушая мечту сию, иногда я открываю скачанные куски «Колеса». У них ещё названия такие заманчивые — МАРТ СЕМНАДЦАТОГО, ИЮЛЬ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО — словно сейчас будешь читать сводку Рыбаря 😍
И вот о чем я наконец-то продуктивно думаю — Солженицыну мешают две вещи.
Две вещи — ОБРАЗ, с которым он у нас ассоциируется; ну и ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ.
С ОБРАЗОМ всё сложней чем кажется. Лучшая публицистико-филологическая статья про Солженицына была когда-то написана великим Александром Тереховым, и вспоминаю я о нём не зря: их языки похожи. Кто читал Терехова, тот в цирке не смеялся даже с прозы Быкова. И всё же сквозь Терехова продраться легче — возможно, потому что он и объективно легче (... меньше попыток в НАРОДНОСТЬ языка, больше фрагментов чистой простоты, стройных диалогов...). Но я думаю есть и другая причина. Просто вот гуглишь фотку Терехова — и там нормальный такой гигачадик, сидит улыбается на фотках. Правда, однажды его заставили для ДОЖДЯ фрагмент текста на камеру зачитать, и там он совсем не улыбался (в него летел бл🌚дь снег). Но в целом ассоциативный образ нормисный, молодой. Почти трэпер.
А вот сквозь Солжа прорваться сложнее потому, что ты заведомо держишь в уме того старенького, Толстовского на вид мужика, который в этом-то образе ещё и с горьких трибун в знакомых интонациях сетовал на западную бездуховность, часто ввязывался ну совсем уж в душную политоту, и писал может быть и мудрую, но очень своеобразную публицистику — уж её-то точно: чрезмерно увесистую. Да и популярные моральки Солженицына аля «не стоит село без праведников» закрепляют его ассоциацию с чем-то архаичным. Вот и легко на любой запинке в его тексте отмахнуться — мол, старик мудрил чего-то, это не я о него запнулся, это он запинался мыслью! (не я быстро читаю а ты медленно слушаешь...)
Зумерское сердце в ритм его прозы не забьётся уже просто из-за того, насколько автор слился с таким вот образом (и это если зумерское сердце никогда не плутало в Бесконечном Тупичке; а уж если да...)
Но я понял как сквозь это прорываться. Я решил проблему гениально.
Всякий раз когда я начинаю деланно уставать с прозы Солжа — душиться, воздыхать, кисломордить, — я усиленно представляю, будто Солж выглядел как Терехов.
И всё. Предубеждающие предпосылки рассеиваются, и там где ты готов вяло скипнуть фрагмент текста — вдруг начинаешь видеть осознанный авангард речи, текстовые эксперименты, особую ритмику, которую прям надо (как у Терехова) вслух зачитывать, чтобы расслышать в этом языке Язык. И ведь всё это там и вправду есть! Не в каждом его произведении конечно, и среди лучших произведений — не в каждом абзаце; но есть, и очень часто.
Просто представьте что Солженицын это Андрей Замай. Или, вот еще идеальная ассоциация вслед за писателями и рэперами — САША СОКОЛОВ (был поэт). Представьте, что тексты Солжа писали какие-то такие люди — чуть более от века сего, со стилем в образе. Ну легче же!
Впрочем, порой таки поперёк духа встаёт проблема вторая. Иногда знаки препинания у Солжа расставлены... даже не «НЕПРАВИЛЬНО» — хуже: несовременно. Хотя иные фрагменты текста Солжа идеально выглядели бы в формате щитпоста (ну то есть «Школы для дураков» Соколова), а в других просто некоторые запятые надо тирехами и двоеточиями заменять, И ВСЁ — и читалось бы это многократно лучше.
ГРОК, исправь тексты Солженицына согласно моим рекомендациям и сделай добротное собрание сочинений в таком духе.
(После этой просьбы ГРОК умер и отправился в ГРОБ.)
Через пару лет я обязательно сам проверю собственную методику, а пока разрешаю ей пользоваться всем желающим.