Post finitum

Буду выступать на киноконференции 8 июня в 18:15 с докладом «Сотериологический проект эмансипации персонажа-статиста», взывающим к перекодировке эстетико-политических парадигм с апокалиптической на апокатастасическую.

Можно присоединиться дистанционно, но лучше встань и иди и смотри. Узнаете не только новые имена теоретической практики, но и послушаете хорошо известных и умудрённых опытом мастеров, будь то Андрея Сильвестрова, Алексея Артамонова, Андрея Хренова и других!

P.S. Мы не пироги.

Вот такой букетик сорвал, но не своровал: только леса, луга, поля — и никаких клумб (не по мою душу росли)!

********

О, ночному часу не верьте!
Он исполнен злой красоты.
В этот час люди близки к смерти,
Только странно живы цветы.

Темны, теплы тихие стены,
И давно камин без огня…
И я жду от цветов измены, -
Ненавидят цветы меня.

Среди них мне жарко, тревожно,
Аромат их душен и смел, -
Но уйти от них невозможно,
Но нельзя избежать их стрел.

Свет вечерний лучи бросает
Сквозь кровавый шелк на листы…
Тело нежное оживает,
Пробудились злые цветы.

С ядовитого арума мерно
Капли падают на ковер…
Все таинственно, все неверно…
И мне тихий чудится спор.

Шелестят, шевелятся, дышат,
Как враги, за мною следят.
Все, что думаю, — знают, слышат
И меня отравить хотят.

О, часу ночному не верьте!
Берегитесь злой красоты.
В этот час мы все ближе к смерти,
Только живы одни цветы.

1894 г.

Несмотря на то, что это была битва с ветряной мельницей или безальтернативные выборы, в которых для победы было достаточно произнести хоть «Пейте какао Ван Гутена!», хоть «Вышел заяц на крыльцо почесать своё ...», честолюбие оказалось сильнее красоты минималистичного жеста. Стенограмма венценосного ответа, практически слово в слово [Прошло два месяца, а помню — как будто два дня назад...]:

Мне хотелось бы направить взгляд не прямо на экран, а вбок, потому что некоторые объекты, например, звёзды, как отмечает ещё Эдгар По, лучше видны именно периферийным зрением.
А именно я хочу затронуть конспирологию и её парадокс, состоящий в том, что конспиролог сам воспроизводит ту логику, которую пытается преодолеть.

Убеждения конспиролога зиждятся на двух установках, лапидарно и точно зафиксированных в слоганах двух важнейших сериалов 90-х:
Во-первых, «The owls are not what they seem» — признание кажимости некой наличной действительности.
Во-вторых, «The truth is out there» — признание наличия внеположенной истины. Истина есть, но где-то не здесь.

Конспиролог как верный адепт метафизики присутствия придаёт реальности этический оттенок.
Социальный порядок представляет собой липкую тенёту, которую ткёт некая злокозненная воля. И именно через такое опосредование — вложенные инвестиции по сокрытию истины — и даётся, как почти в апофатической теологии, указание на сверхценность утаиваемого объекта: если столько тратится сил на то, чтобы припорошить истину, значит, эта истина настолько прекрасна, настолько важна и ценна, что её, действительно, кому-то выгодно скрывать, а для нас она настолько желательна, что во что бы то ни стало, мы должны прорваться к ней.

Эмблемой для матёрой метафизики присутствия выступает Единое или Благо, как неразрывный триумвират Истины, Добра и Красоты. Но в ходе священной истории бытия (Seyngeschichte) всё явственнее очерчивается сепарация этих некогда неразрывных областей: оказывается, что истина недоступна за непрозрачным стеклом различных априори, красота уже не служит ни воспитанию чувств, ни адекватной репрезентации реальности, а бытие этически инертно.

Последний пункт — это наглая переформулировка пресловутой смертоносной гильотины Юма, навсегда рассекающей бытие и этику, тело и голову. Переход от фактического описания положения дел («есть») к моральным высказываниям («должен») возможен лишь в форме необъяснимого скачка.

Конспиролог удваивает «реальность», проводя ненужную работу (которая, однако, не проходит втуне и производит некоторые эффекты): он маскирует равнодушное к морали бытие этически мотивированной социальной реальностью, и сам же сражается, яростью ослеплённый, со слепленным собственноручно големом, чтобы прорваться… к тому же космическому холоду. То есть это воля конспиролога и есть та самая воля, которая пытается загримировать неприглядную и нелицеприятную реальность, делегировав сию косметическую процедуру Большому Брату.

Заклинанием для склеивания осколков разбитой вазы оказывается третье сериальное мотто — «I want to believe», — вводящее инстанцию желания. Бадью, широко и вольно интерпретируя Лакана, нарекает классическую философию психотическим режимом, где вытесненное теоретиками желание, выгнанное через дверь, возвращается сквозь окно в качестве Реального галлюцинацией говорящего Бытия.

Признание инъекции этического, эстетического, политического и какого угодно иного желания в любой, в том числе теоретической деятельности, позволяет как вступить в философское совершеннолетие после детской веры в реальность на блюдечке, так и выздороветь после длительной болезни пессимизма и отчаяния.

Фото выше — это мы ходили с bestie Ксюшей на показ фильма «Шпионы» Фрица Ланга в Еврейском музее. Там разыгрывали книгу Лотте Айснер «Демонический экран» про немецкий киноэкспрессионизм. Нужно было дать лучший комментарий после просмотра. КОНЕЧНО ЖЕ, я выиграл. Но есть одно но: я был вообще единственный, кто хоть что-то высказал.

Не могу понять, это победа в квадрате или под корнем?.. Напишите в комментариях, как вы думаете!

В Сеть слили фото со съёмок нового фильма Линча:

"В прошлом году Батлер получила главный приз на ежегодном Конкурсе Плохого Письма, спонсируемом журналом «Философия и Литература» (Philosophy and Literature) за следующее предложение:

«Переход от структуралистского видения, в котором капитал структурирует социальные отношения относительно гомологичными способами, к взгляду на гегемонию, для которого отношения власти подвержены повторению, слиянию и переформулированию, принес в мышление о структуре вопрос темпоральности и знаменовал переход от альтюссерианской теории, которая воспринимает структурные тотальности как теоретические объекты, к такой, в которой прозрения о непредвиденных возможностях структур открывают обновленную концепцию гегемонии как чего-то связанного с непредвиденными пространствами и стратегиями переформулирования власти».

Батлер могла написать: «Марксистское видение, сфокусированное на капитале, как на центральной силе, структурирующей социальные отношения, представляло действия этой силы единообразно. Альтюссерианское видение, сфокусированное на власти, напротив, рассматривало действия силы как изменяющиеся со временем» Вместо этого она предпочитает многословность, заставляющую читателя потратить столько усилий на дешифровку ее прозы, что на оценку истинности высказывания энергии остается мало. Объявляя награду, редактор журнала отметил, что «возможно именно вселяющая тревогу неясность этого текста заставила профессора Уоррен Хеджеса из Университета Южного Орегона превозносить Батлер как "одну из десяти умнейших людей на планете»".

Марта Нуссбаум. «Профессор пародии»

Переоценка всех ценностей

Возвращаюсь из леса и прерываю обет молчания. Диета из акрид и дикого мёда, а также книжный детокс («Пиши, сокращай», «Слово живое и мёртвое», «Богатый папа, бедный папа») заставили признать белое белым, а бедного бедным: так, как я пишу, писать больше нельзя. Пора взрослеть.

Судите сами: «Имитация живой речи, всё ещё неподсильная даже совершеннейшей из нейросетей, концентрированная на микроразличиях идиолектов и диалогическом мелкотемье, выражает рематическое заикание бессобытийной онтологии вечного ожидания».

На минуточку: это всего лишь ВТОРОЕ предложение поста.

А ведь можно — нет, НАДО — было только написать:
«Сорокин так увлечён имитацией живой речи со всеми её характерными особенностями, что мы не можем уже понять её смысл. Чтение его романов похоже на то, как мы нервно топчемся на месте в очереди в туалет, а она всё не продвигается. Это и есть сорокинская метафора человеческой жизни». Можешь же, когда хочешь!

Да и этого много. Если хочешь что-то написать, напиши на бумаге. Потом согни листок и разорви. И оставшуюся половинку ещё раз сложи и разорви. Это и есть то, что стоит сказать. Всё остальное лишь гирлянда.

Хотя без доли украшательства не обойтись. В посте всегда должна сиять картинка. И больше интерактивчика с подписчиками: напишите в комментариях, как вы считаете... Читать, что напишут, конечно же, не только необязательно, но и нежелательно. А также должна всегда оставаться интрига 🙈🐚🌚✨

Как учил иноагент (почётный титул, гарантирующий качество товара, как и помётка ГОСТ) Невзоров в своей «Школе цинизма»: «Писать надо так, чтобы каждое слово было преступлением. Пишите тексты так, чтобы человек пожалел, что научился читать». И наделал в штаны, добавлю от себя, продолжая сорокинскую метафору.

Вот мы и разобрались, КАК надо писать. Но всё ещё без ответа вопрос, а ЗАЧЕМ писать? Десерт будет после тихого часа. А пока всем баиньки. Bye-bye.

P.S. Может, переименовать канал в «Саша Узда»? Или «ʁ $@Ш@»? Напишите в комментариях, как вы думаете!

3.

В рассказе Германа Мелвилла «Писец Бартлби» одноимённый персонаж идеально выполняет свою работу, но на любое иное простейшее поручение, отвечает: «Я предпочёл бы этого не делать». Вскоре строптивец по уже знакомой формуле отказывается и от своей основной обязанности. Такой смиренный отпор смущает начальника, который не может интерпретировать поведение своего работника ни в одной знакомой социальной форме (дерзость, болезнь) и сам решает ничего не решать.
Бартлби занимает парадоксальную, параллаксальную позицию, в своей активной пассивности мерцая между субъектностью и объектностью.

Стояние в очереди также может быть активным недеянием, а столпотворение претвориться в столпничество. И важнее в нём не увидеть, а самими стать увиденными.

Заслуга Маркса — перевод пролетариата из регистра презентации, неразличимого присутствия, в регистр репрезентации, культурной видимости — тех масс людей, что были высвобождены, словно из-под земли.

Джудит Батлер пишет, что даже при отсутствии единой и чётко артикулированной позиции митингующих важен сам факт телесной манифестации собственного присутствия: «И даже если они [телесные собрания] при этом ничего не говорят и не выдвигают озвученных требований, призыв к справедливости осуществляется: собравшиеся тела “говорят” — “мы не являемся бесполезными”».

В ситуации смертоносной подвешенности (будь то политической, экзистенциальной или концептуальной) необходимо держаться хоть за какое-то твёрдое основание. Но одну руку, пускай и с весомыми рисками, всегда можно освободить. А что сделать с ней — взяться за другую, протянутую к тебе, или помахать толпе перед падением — уже будет другим выбором и другим решением, подчас совсем непредсказуемым.

P.S. А перформер из окна повисел-повисел на одной руке и забрался обратно.

1) Safety Last! (1923)
2) Saboteur (1942)
3) Vertigo (1958)
4) Безымянный перформер в Марьино

2.

Недавно стал очевидцем следующего происшествия:
В первый день весны человек из окна тринадцатого этажа крикнул: «Эй, народ!»
Вся очередь взглянула наверх.
Человек уселся на подоконник и свесил ноги. В толпе зашептали: «Щас прыгнет».
Нарушитель спокойствия вылез из окна, держась обеими руками за подоконник.
Потом убрал одну руку и повис над бездной несчастливого числа…

В кинематографе клиффхангером (буквально — висение на скале) называется приём завершения эпизода на интригующей ноте.
У Хичкока из фильма в фильм повторяется сцена, как персонаж свисает над пастью пропасти («Головокружение», «Диверсант»).
Главное правило в такой ситуации — не смотреть вниз.

В политической сатире «Не смотрите наверх» группа астрономов пытается достучаться до правительства и общественности о необходимости предпринять меры перед лицом планетарной катастрофы: к Земле приближается огромная комета Дибиаски. Вероятность столкновения и уничтожения всего живого — 100%. Но людское честолюбие, корысть, скепсис, эскапизм заглушают эти призывы внемлить, напоминая попытки закрыть ладонью солнце от глаз.

Бинарное мышление подчас является иллюзорным сужением коридора ситуации. Но из-за лавины неверных решений (особенно в результате промедления и ставки на авось) субъект оказывается загнан к стенке выбора: или делаешь x, или не делаешь x — tertium non datur, а что сверх того, то от лукавого.

Вся политическая ситуация пред лицом столь масштабного, возвышенного и апокалиптического события сводится до минимального политического жеста, проще которого едва ли можно что-либо придумать — посмотреть наверх или не посмотреть и (не) убедиться в существовании кометы.

Латур описывает, как конструируется наука, то есть как достигается научная вера.
Научные утверждения должны быть доказаны, то есть должна быть понятна, прозрачна и корректна система их вывода, и, в конце концов, мы упрёмся в поверхность простого показывания — очевидной истины, буквально видной очам — то есть чувственной верификации.

Бойль выиграл Гоббса в дискуссии о существовании эфира, потому что смог призвать в свои сети больше союзников: очевидцев, которые могут не понимать сложную научную организацию, но не могут не видеть то, что они видят (результаты лабораторных экспериментов), и неподкупных, непредвзятых немотствующих не-человеков (лабораторные приборы).

1.

У Сорокина очередь в одноимённом романе выбрана в качестве основного модуса существования homo soveticus. Имитация живой речи, всё ещё неподсильная даже совершеннейшей из нейросетей, концентрированная на микроразличиях идиолектов и диалогическом мелкотемье, выражает рематическое заикание бессобытийной онтологии вечного ожидания.

Травматический опыт стояния в очереди переживается как унижающий человеческое достоинство. Вытерпеть этот ожог под силу лишь при учёте его эгалитарного потенциала. Для этого стоит вопросить, что значит унижение. И ответ Симоны Вейль таков: «Невозможно простить человека, если его злодеяние нас унижает. Нужно согласиться с мыслью, что оно не унижает нас, но обнаруживает наш истинный уровень».

Этот истинный уровень — базовое равенство, но равенство негативное, заключающееся в различии и нередуцируемости его субъектов. Бытие как социация означает акт связывания сингулярностей, а не дистрибуцию какого-то общего признака, который и есть само «есть».

Так же, как и жребий или выборы (при всей возможности некритического популизма или фальсификации), очередь, будучи механистической формальной процедурой, остаётся без-основной основой существования радикальной демократии и самого политического.

Эта идея ужасает провозвестников консервативной революции как искателей третьего пути между Сциллой и Харибдой (сиречь, либерализмом и марксизмом), использующих слова «уравниловка» и «массы» как инвективы. И ту же риторику имплицитно проносит в свою «чистую» фундаментальную онтологию Хайдеггер; в частности в экзистенциальном различии das Man и Dasein — воплощённого die ontologische Differenz.

Равенство в очереди гарантируется операцией подсчёта, проистекающей из пресуппозиции онтологического монизма, подслеповатого к различиям объектов счёта: «… Числа могут сосчитать всё, что угодно, любого рода вещи вне зависимости от того, под какую логическую или онтологическую категорию эти вещи подпадают: если вы написали тринадцать поэм, а у меня тринадцать котов, число ваших поэм равно числу моих котов» (П. Ван Инваген).

В очереди единственным критерием различия становится сам подсчёт (первый — это не второй и не десятый) объектов, определяемых своими позициями, а не собственными свойствами.

Ведущий вопрос (Leitfrage) философии очереди — «Кто крайний?»