Несмотря на то, что это была битва с ветряной мельницей или безальтернативные выборы, в которых для победы было достаточно произнести хоть «Пейте какао Ван Гутена!», хоть «Вышел заяц на крыльцо почесать своё ...», честолюбие оказалось сильнее красоты минималистичного жеста. Стенограмма венценосного ответа, практически слово в слово [Прошло два месяца, а помню — как будто два дня назад...]:

Мне хотелось бы направить взгляд не прямо на экран, а вбок, потому что некоторые объекты, например, звёзды, как отмечает ещё Эдгар По, лучше видны именно периферийным зрением.
А именно я хочу затронуть конспирологию и её парадокс, состоящий в том, что конспиролог сам воспроизводит ту логику, которую пытается преодолеть.

Убеждения конспиролога зиждятся на двух установках, лапидарно и точно зафиксированных в слоганах двух важнейших сериалов 90-х:
Во-первых, «The owls are not what they seem» — признание кажимости некой наличной действительности.
Во-вторых, «The truth is out there» — признание наличия внеположенной истины. Истина есть, но где-то не здесь.

Конспиролог как верный адепт метафизики присутствия придаёт реальности этический оттенок.
Социальный порядок представляет собой липкую тенёту, которую ткёт некая злокозненная воля. И именно через такое опосредование — вложенные инвестиции по сокрытию истины — и даётся, как почти в апофатической теологии, указание на сверхценность утаиваемого объекта: если столько тратится сил на то, чтобы припорошить истину, значит, эта истина настолько прекрасна, настолько важна и ценна, что её, действительно, кому-то выгодно скрывать, а для нас она настолько желательна, что во что бы то ни стало, мы должны прорваться к ней.

Эмблемой для матёрой метафизики присутствия выступает Единое или Благо, как неразрывный триумвират Истины, Добра и Красоты. Но в ходе священной истории бытия (Seyngeschichte) всё явственнее очерчивается сепарация этих некогда неразрывных областей: оказывается, что истина недоступна за непрозрачным стеклом различных априори, красота уже не служит ни воспитанию чувств, ни адекватной репрезентации реальности, а бытие этически инертно.

Последний пункт — это наглая переформулировка пресловутой смертоносной гильотины Юма, навсегда рассекающей бытие и этику, тело и голову. Переход от фактического описания положения дел («есть») к моральным высказываниям («должен») возможен лишь в форме необъяснимого скачка.

Конспиролог удваивает «реальность», проводя ненужную работу (которая, однако, не проходит втуне и производит некоторые эффекты): он маскирует равнодушное к морали бытие этически мотивированной социальной реальностью, и сам же сражается, яростью ослеплённый, со слепленным собственноручно големом, чтобы прорваться… к тому же космическому холоду. То есть это воля конспиролога и есть та самая воля, которая пытается загримировать неприглядную и нелицеприятную реальность, делегировав сию косметическую процедуру Большому Брату.

Заклинанием для склеивания осколков разбитой вазы оказывается третье сериальное мотто — «I want to believe», — вводящее инстанцию желания. Бадью, широко и вольно интерпретируя Лакана, нарекает классическую философию психотическим режимом, где вытесненное теоретиками желание, выгнанное через дверь, возвращается сквозь окно в качестве Реального галлюцинацией говорящего Бытия.

Признание инъекции этического, эстетического, политического и какого угодно иного желания в любой, в том числе теоретической деятельности, позволяет как вступить в философское совершеннолетие после детской веры в реальность на блюдечке, так и выздороветь после длительной болезни пессимизма и отчаяния.