Как уже было сказано, философия Гегеля (и вообще философия) сильна задним умом («сова Минервы вылетает в сумерки»), т.е. обладает нулевой предсказательной способностью, зато прекрасно подходит для осмысления того, что было в прошлом – в противоположность прометеанскому пафосу науки, которая всегда смотрит только вперед (даже если изучает окаменелости).

История («прошлое») по Гегелю есть процесс разворачивания «идеи Свободы» (она же просто «Идея»), конкретным воплощением которой является институт Государства. Почему? Потому что для того, чтобы кто-нибудь мог быть действительно свободным от своей природной, животной данности (необходимости выживать), кто-то другой должен на него работать, т.е. в поте лица добывать хлеб для праздничного стола Господина («обслуживать ипотеку»).

Эту первичную стадию человеческой истории Гегель называет «азиатской диктатурой», сущностью которой является формула «свобода для одного». Конкретно речь идет о персидской падишахии (диктатуре «царя царей»), которая была «иерархией» в буквальном смысле. Т.е. неолитическим «человейником», где власть (άρχη) не просто неизменна, а сакральна (ιερός).

На смену ей пришла «греческая демократия», т.е. Государство уже в политическом смысле («полития», πολιτεία), рожденное из учреждающего акта не менее сакрального цареубийства (история греческой демократии начинается с убийства наследников афинского тирана Писистрата). Если в азиатской падишахии Закон есть каприз Господина и существует только для удовлетворения прихоти начальства (какими бы благами намерениями оно не прикрывалось – на любого неандертальца с дубинкой найдутся жрецы, готовые обслуживать его за стабильную ренту), то в греческой «политии» Закон устанавливался в произвольном порядке на собрании вольных граждан полиса («экклесии», ἐκκλησία).

Ключевое слово здесь – «вольных». Так как не все жители греческих полисов были свободны и обладали правом принимать законы. Большую часть населения составляли рабы и трудовые мигранты («метеки», μέτοικοι). Граждан же было меньшинство. Поэтому Гегель обозначает античную, полисную демократию формулой «свобода для немногих».

Любопытным примером «диалектического» единства азиатской падишахии и греческой демократии было римское Государство, которое начиналось как классическая Республика – с образцового восстания против политических репрессий, развернутых кровавым режимом Тарквиния Городого («никогда римляне не будут рабами»). А кончилось диктатурой в классическом смысле, т.е. земшарной Империей.

Несмотря на то, что все «цари» и «кайзеры» произошли от личного имени Цезаря (Кайсара), римский император формально не был царем – он был чем-то вроде главного демократа, защитником идеалов римской Республики и «первым среди равных», т.е. «принцепсом» (откуда возник феодальный титул «принц»). Даже после окончательной трансформации Республики в Империю, римские императоры продолжали ритуально избираться «народными трибунами», т.е. защитниками простого народа от козней «глубинного государства» (в данном случае Сената – который представлял не столько imperium, сколько auctoritas, и тем самым дико раздражал неандертальцев во власти требованием соблюдать приличия).

Неудивительно, что этот античный сталинизм (цезаризм) под разными соусами просуществовал чуть ли не 2000 лет – включая «священную» Римскую империю. Ибо как можно бороться против диктатуры, существующей во имя борьбы с диктатурой («князя мира сего»)? Но именно в сопротивлении римской власти во всех ее формах (цезаризм, римский католицизм, континентальная империя Наполеона) Гегель видел историческую судьбу германского народа – народа, чьей миссией является осуществление на практике политической формулы «свобода для всех» (смех из зала).