Введение в философию права Гегеля. Часть II.

Это торжество феодального, схоластического мракобесия продолжалось вплоть до XVII века, когда ученые мужи Европы все же договорились, что конкретным воплощением всеобщих «правил мышления» является математика (т.е. когда иезуиты окончательно додавили интеллектуальную оппозицию в Церкви – расчистив дорогу для философии уже Нового времени). Конечно, в древности к математике тоже относились с большим почтением. Платон и Пифагор, например, ее буквально обожествляли. Но лишь к XVII веку ученые начали использовать математику не только в мистических целях (т.е. для интеллектуального созерцания «предвечных истин»), но также для исчисления того, что раньше считалось чем-то принципиально безмерным, бесформенным, пассивным и потому недостойным ученого внимания, а именно Материи (ὕλη).

Эмпиризм не имеет смысла без представления о Природе как сложно устроенном, универсальном и активном механизме, который можно разбирать на оформленные части и изучать точно так же, как любое другое рукотворное изделие (а этот механизм, очевидно, сотворен – не может же он оформиться самостоятельно?). И хотя подобную точку зрения принято считать сортом бездуховного «материализма», в действительности речь идет об очередной итерации античного идеализма – с той лишь разницей, что универсальные «правила ума» (математические законы) теперь стали обязательными не только для студентов семинарий, а вообще для всего, что может стать предметом научного исследования, т.е. Природы.

Например, можно изучать Природу в смысле окружающего нас мира («макрокосмоса»), а можно изучать Природу самого человека, его внутренний «микрокосм». Но если индивидуальный человек вполне поддается научному анализу, т.е. анатомическому или психологическому разбору на составные части с последующим установлением численных закономерностей между ними. То при «научном» изучении общества (чем европейцы начали заниматься в XIX веке) возникает политико-эпистемологический парадокс, связанный с неоднозначностью понятия «закона».

Как уже было сказано, законы человеческого общества устанавливаются в процессе «политического общения» по Аристотелю, т.е. в результате произвольного волеизъявления граждан (в демократических государствах «гражданами», принимающими законы, являются многие, в олигархических – немногие, в монархических – только один). Но социальные науки исследуют законы общества так, как если бы речь шла о безличных, «механических» законах Природы.

Казалось бы, какая разница, какие законы нами управляют: случайный каприз господина или «объективный исторический процесс». Но дело в том, что произвольным решениям начальства можно сопротивляться – хотя бы потому, что здесь есть кому возразить. А «объективному историческому процессу» сопротивляться нельзя, как нельзя объявить бойкот и перестать подчиняться закону всемирного тяготения. Следовательно, изучив «объективные» (т.е. не зависящие от субъективного произвола) законы общества, можно обрести над людьми ту абсолютную власть, которой обладает естествоиспытатель, ставящий эксперименты над лабораторными животными.

В этом смысле древняя вера в универсальный космический Разум (всепроникающую рациональность) достигает своего апогея именно в XIX веке – когда европейцы, последовательно отождествив друг с другом Мышление, Природу и Государство, начали воплощать свои психотические фантазии в жизнь (существуют универсальные законы мышления, тождественные универсальным законам природы, которые включают в себя универсальные законы общества). Чем это закончилось – всем известно. «Горькие плоды Просвещения» стоили в ХХ веке жизней миллионов просветившихся европейцев. И можно подумать, что философия Гегеля имеет непосредственное отношение к тоталитарным эксцессам ХХ века, ибо что есть его концепция «Абсолютного Духа», если не совершенное единство Мышления, Природы и Государства на всех уровнях, включая «реальность, данную нам в ощущениях»?