Теперь, при чем тут Ноам Хомски? Каким образом его лингвистическая теория может быть полезна для прояснения французских постструктуралистов ХХ века? Дело в том, что именно Хомски принадлежит лучшая на данный момент система классификации формальных языков. Которая хороша тем, что каждому уровню в его иерархии соответствует реальный механический автомат (за исключением идеальной «машины Тьюринга»). Что позволяет придать абстрактному понятию Языка конкретную, физическую форму.

Например, наиболее примитивными с точки зрения Хомски являются «регулярные» языки («regular grammars»), по правилам которых функционируют простейшие «конечные автоматы» («finite automata»). Что такое «конечный автомат»? Во-первых, это автомат, т.е. механизм, который самостоятельно переходит из одного состояния в другое (например, из состояния «вкл» в состояние «выкл» и обратно) в зависимости от входящих в него сигналов (кнопки «вкл/выкл») и текущего состояния («вкл» или «выкл»). Во-вторых, он «конечен», т.е. множества воспринимаемых им сигналов и возможных состояний строго ограничены.

Исходя из этого определения, полноценным «конечным автоматом» будет обычная шариковая ручка с выдвижным стержнем. Ибо у нее есть:
1) Два состояния, между которыми возможен переход (стержень выдвинут или вдвинут)
2) Воспринимаемый сигнал (нажатие кнопки на кончике)
3) Две ответные реакции на сигнал, зависящие от текущего состояния (стержень либо выдвигается, либо вдвигается).

Интуитивно понятно, что шариковая ручка – это не самый сложный тип автомата. Но ведь по тому же принципу (ввод > проверка текущего состояния > переход к другому состоянию) можно сконструировать гораздо более изощренные механизмы. Тем не менее, даже самые сложные «конечные автоматы» будут находиться на низшей ступени «иерархии Хомски», поскольку они лишены главного атрибута, свойственного полноценным вычислительным машинам – а именно памяти о своих прошлых состояниях.

Из-за отсутствия памяти (инструмента чтения и записи) «конечным автоматам» безразлично, каким именно образом они оказались в своем текущем состоянии. Для них не имеет значения порядок ввода – их интересует только «настоящее». Наличие же памяти о прошлом позволяет машинам воспринимать не отдельные, изолированные сигналы («вкл», «выкл», «+», «-»), а их последовательности. А что есть связная последовательность сигналов (означающих), если не полноценная речь? Например, знаки «1» и «0» бинарного кода по отдельности означают простейшую вещь – наличие или отсутствие тока в цепи. Но если они будут объединены друг с другом в единую последовательность (вроде «01011»), то вместо изолированных сигналов с постоянным значением мы получим полноценную фразу, значение которой будет уже произвольным, т.е. ограниченным исключительно грамматическими правилами языка, на котором она записана. А машину, способную воспринимать целые фразы (в случае двоичной системы речь идет об операционном коде), уже можно программировать (подвергать «суггестии»).

В этом смысле экстравагантная гипотеза Жака Деррида о том, что письменная речь («мертвая буква», γράμμα) логически предшествует устной речи («живому духу», λόγος‎), является не бессмысленной интеллектуальной игрой очередного филолога от философии, а констатацией объективного факта. Восприятие речи (при условии, что субъект является чем-то более сложным, чем «конечный автомат» в иерархии Хомски) не сводится к простой реакции на текущий акустический или визуальный стимул. Сами по себе речевые знаки не имеют индивидуального смысла. Смысл как категория появляется только при чтении (говорении, распознавании), т.е. последовательной артикуляции означающих, образующих «диахроническую» запись. Соответственно, «субъект речи» есть то, что артикулирует, т.е. переходит в «настоящем» от одного означающего к другому. При этом каждый следующий речевой знак будет «диахронически» замещать собой предыдущий (из-за чего конечный, «синхронический» смысл всего высказывания будет зависеть от последнего знака), оставляя в «настоящем» только свой след («la trace») – призрачный отпечаток в памяти.