Лакан, Деррида и Хомски безусловно являются главными философами языка ХХ века. Но поскольку эти мыслители принадлежат не просто к разным, а враждующим интеллектуальным тусовкам (психоанализ, «литературная критика» и наука), то для успешного перевода их понятий из одной системы в другую необходим посредник. И лучшим кандидатом на эту роль, как мне кажется, является советский антрополог Борис Поршнев, который в своей книге «О начале человеческой истории» сумел сказать нечто очень важное о сущности языка.

Для чего люди говорят? Вопрос этот далеко не так очевиден, как кажется. В каком-то смысле все учение Поршнева является попыткой справиться с тем недоумением, которое возникает при сравнении знаков человеческой речи с животными сигналами. Интуитивно нам кажется ясным, что фундаментальной функцией речи является коммуникация, т.е. обмен сигналами. И действительно: люди обмениваются словами примерно так же, как собаки – лаем и пахучими выделениями.

Но у сигналов, которыми пользуется человек (т.е. речевых знаков), существует одна принципиальная особенность – у них нет постоянного смысла. Например, у предостерегающей окраски жука-нарывника есть только одно значение («не подходи ко мне!»), закрепившееся в процессе стабилизирующего отбора в течение миллионов лет эволюции. А у буквы «А» индоевропейского алфавита никакого самостоятельно значения нет, оно возникает в зависимости от контекста, т.е. наличия рядом других знаков (коннотации).

Более наглядно это различие между обычными сигналами и означающими человеческого языка можно продемонстрировать на примере дорожных знаков. Может ли человек говорить посредством дорожных знаков? Нет, поскольку их значение постоянно, непротиворечиво и не зависит от контекста. Так, дорожный знак «стоп» в любой ситуации должен означать «стоп». Но если допустить, что его значение может меняться в зависимости от наличия рядом других дорожных знаков (например, «стоп» + «дети» может означать «18+»), то вместо банального средства регуляции дорожного движения мы получим полноценную систему иероглифического письма.

Из этого базового положения структурной лингвистики (произвольности означающего по отношению к означаемому) Поршнев приходит к довольно экстравагантным выводам о происхождении человеческой речи. В частности, он утверждает, что раз знаки естественных языков не имеют постоянного значения и легко «переписываются» в зависимости от контекста (места в цепочке означающих), то значит изначальная функция речи заключалась не в передаче полезной информации от говорящего к слушателю, а, наоборот, в ее нейтрализации.

Например, для ядовитого жука принципиально важно передать потенциальному хищнику точный смысл своей окраски, а потенциальному хищнику – верно его уловить. В этом смысле в дикой природе царит полное взаимопонимание. В случае же человеческой речи дела обстоят ровно наоборот, так как на любое «да» можно возразить «нет», а на «дурака» ответить «сам дурак». Эту защитную реакцию символического замещения/нейтрализации одних аффектирующих стимулов на другие (ибо никто не хочет оставаться в «дураках») Поршнев называет «контрсуггестией». А само явление крайней уязвимости человеческой психики перед аффектирующими стимулами – «суггестией».

Что здесь важно: из гипотезы о «суггестивной» природе языка непосредственно следует, что главным признаком, отличающим человека от животных, является не выдающийся ум или способность к взаимовыгодной кооперации, а патологическая внушаемость, суеверность. Почему? Потому что только язык, будучи «второй сигнальной системой», т.е. тем, что замещает собой стимулы от «первой сигнальной системы» (чувственных анализаторов) и заставляет живую плоть подчиняться совершенно абстрактным символическим законам – а не врожденным инстинктам – гарантирует свободу от биологической данности (через абсолютную символическую одержимость). Патологически суеверный человек скорее умрет, чем нарушит постоянство своего обсессивного ритуала (воли Большого Другого). И в этом смысле он точно не является животным, т.е. чем-то таким, что стремится жить. Перед нами биологический компилятор.