Хомски часто критикуют за то, что он упорно лезет в политику и учит всех жизни с левых позиций, будучи при этом лингвистом. Действительно, какая связь между борьбой с социальным неравенством и классификацией формальных языков? Где лингвистика и где классовый анализ? Но дело в том, что язык в его синхроническом измерении и «общественные отношения» по Марксу – это практически одно и то же. Тезис Ленина «нельзя жить в обществе и одновременно быть свободным от него» (направленный против анархистов) буквально означает, что человек погружен в «общественные отношения» так же, как он «с рождения» оказывается затянут в символические сети языка – а значит всякое говорящее существо (даже если оно считает себя анархистом) есть прежде всего существо общественное.

Мы не «учимся» говорить, мы не выбираем общество, в котором живем, а просто включаемся в уже существующие отношения власти-и-подчинения. Причем, это включение не является последовательным, т.е. восходящим от частного к общему. Конечно, маленький ребенок в основном общается только со своими родителями, но его родители взаимодействуют с другими взрослыми – и через них ребенок оказывается связан со всей сетью «общественных отношений». Он может не знать о текущей политической ситуации в стране, своем социальном статусе или принятых в обществе брачных обрядах (со всем этим он познакомится позже, «диахронически»), но «синхронически» вся его жизнь если не предопределена, то как минимум обусловлена «общественным бытием» еще до момента рождения (тезис Лакана о том, что человек появляется на свет в уже предуготовленную для него «колыбель языка»).

С этой точки зрения экстравагантная гипотеза Николая Марра о «классовой» природе языка (раскритикованная самим Сталиным в «Марксизме и вопросах языкознания» – что добавляет ей пикантности) не является таким уж бредом. Если язык – это средство коммуникации, а сутью «общественных отношений» является классовая эксплуатация, то значит язык дан людям не для взаимовыгодного сотрудничества (иначе бы мы давно уже жили при коммунизме), а для установления социальных иерархий (классового чмора).

Более того, единственный содержательный вывод, который можно сделать из теории четырех дискурсов Лакана – это то, что субъективный интерес представляют только те высказывания, которые являются инвариантом «дискурса Господина» (императивной аффектации), т.е. содержат в себе четыре характерные для властных отношений структурные единицы (S1, S2, $ и a). В этом смысле упрек в адрес Лакана, что он универсализирует локальные, «мелкобуржуазные» отношения между психоаналитиком и клиентом («мама, папочка и я») до уровня всеобщих, обязательных законов психического аппарата (тезис Делёза и Гваттари) – и тем самым «деполитизирует» критическую теорию, притупляя нашу классовую бдительность (пресловутую «wokeness») – снимаются тем утверждением, что любые отношения власти-и-подчинения (а весь смысл психоаналитического «переноса» сводится к односторонней аффектации) содержат в себе нечто универсальное. В конце концов, слово «субъект» означает просто «раб», «подчиненный».