Если вчитаться в политические манифесты современных американских «неореакционеров» (темных эльфов), то становится очевидно, что главным объектом их неудовольствия является не столько плачевное состояние «традиционных ценностей» (т.е. пост-индустриальных фантазий обитателей человейников о «первобытном коммунизме»), сколько повсеместная диктатура университетского дискурса, т.е. сцепки между представителями Академии и политическими элитами.

По их мнению, Академия (она же «глубинное государство» и «Собор») – это сугубо феодальный, репрессивный институт, суть которого сводится к воспроизводству касты профессиональных жрецов и навязывании всему обществу государственной религии («культурного марксизма»). Отсюда вывод, что научным прогрессорством должны заниматься не потомственные жрецы в дотационных университетах, а частные предприниматели, так как они лучше знают, как заниматься социальной организацией – поскольку нацелены не на кастовое самовоспроизводство, а на «эффективность», на практическое «решение задач».

Что здесь любопытно: американские «консервативные революционеры» чуть ли не один в один повторяют тезисы студенческой революции 1968 года во Франции – с той лишь разницей, что пафос борьбы с собственными учителями (т.е. перед нами революция недоучившихся студентов) на этот раз не левый, а правый. И нельзя сказать, что они так уж не правы, так как современная Академия действительно заслуживает критики. Причем, не абстрактно-философской («давайте подумаем над этим»), а конкретной, политической. В духе «почему у профессуры так много элитной недвижимости в столице?».

В России традиционно принято относиться к понятию интеллигенции («intelligentsia») с придыханием. Считается, что «интеллигент» это прежде всего носитель высоких нравственных идеалов, гуманист и просветитель. Но на западе оно либо вообще не употребляется, либо употребляется исключительно в качестве ругательства, постыдной метки. Почему? Потому что «intelligentsia» с бытовой, классовой точки зрения есть не что иное, как бюрократическая номенклатура (славяно-немецкого образца), которая обязана своим привилегированным положением, т.е. правом безнаказанно учить жизни других, исключительно господской воле Начальства – модерновому государству дисциплинарного типа.

Ибо именно в период военной модернизации XIX века (прусского «просвещения») возникло современное представление о светском образовании, суть которого сводится к производству «гражданских специалистов» (офицеров в штатском) для «обучения» (рекрута) «сознательных граждан» (бесплатных комбатантов). Мысль была в том, что, получив качественное, светское образование от просвещенного Государства, уже-гражданин обязуется ему служить, т.е. принимать участие в бессмысленных для непросвещенного обывателя империалистических войнах (а без вербальной интоксикации человеку суть абстрактных «национальных интересов» не объяснишь). Звучит справедливо. Но дело в том, что после перехода к системе обязательного образования (что произошло в той же Пруссии) эта услуга де факто стала принудительной.

В результате весь ХХ век прошел под знаменем «тоталитаризма», т.е. последствий педагогических экспериментов просвещенных этатистов в условиях массового, индустриального общества – апофеозом которых стала «холодная война» с обязательными уроками ОБЖ («вспышка справа»).

Но если в атомную эпоху право «образованного класса» издеваться над обывателями было более-менее оправдано, то в чем сегодня заключается возвышенная роль интеллигенции непонятно – разве что в продаже доступа в собственное закрытое сообщество. Отсюда комическое несоответствие между пафосом предъявляемых ими претензий (заявка на полное интеллектуальное господство, доходящее до психотической «веры во всемогущество мыслей») и реальным положением дел, где гордые свободомыслящие «аристократы духа» оказываются полностью зависимыми от случайных прихотей Начальства. А зависимы они потому, что ни один действительно свободный человек не будет добровольно платить другому деньги, чтобы тот учил его жизни – если это, конечно, не сопровождается тем, что Платон называл Благом.