«Рождение трагедии из духа музыки» безусловно является важнейшим текстом Ницше. Но не столько из-за проводимого в нем различия между «аполлонийским» и «дионисийским» (совершенство статичных форм против музыки как метафоры времени). Сколько в силу констатации того факта, что древнегреческая драма возникла из ритуальных празднеств в честь Диониса (бога безумия, одержимости и опьянения). А значит в основе западноевропейской культуры – как культуры публичного театра (ἐκκλησία) – лежит «священное безумие» (θεία μανία).

Что такое «священное безумие»? Во-первых, это аффект. Во-вторых, это такой аффект, который структурирует вокруг себя все «общественные отношения». Как тюремная иерархия выстраивается в зависимости от символической близости к «параше» (субстанции чистого запрета, Табу), так и коллективные ритуалы на уровне всего общества кристаллизуются вокруг «сакральных», т.е. запретных объектов. В этом смысле древнегреческая драма есть уникальная историческая форма ре-презентации «сакрального», когда опасные, иррациональные и саморазрушительные аффекты не переживаются людьми непосредственно в виде оргий, навязчивых ритуалов или религиозного «опыта», а безопасным образом воспроизводятся на сцене, что позволяет гражданам полиса познакомиться со своими внутренними страстями («демонами», δαίμων) в лицо.

Именно поэтому Аристотель пишет в «Поэтике», что целью трагедии является «очищение» (κάθαρσις), а суть искусства сводится к «мимезису» (μίμησις), т.е. к художественной имитации (репрезентации). При этом если трагический герой по Аристотелю обязан быть благородным, то персонаж комедии наоборот должен быть безобразен. Почему? Потому что комедия по своей форме гораздо ближе к сущности «сакрального» (пресловутой «параше», «das Ding» в терминах Лакана), чем та возвышенная ложь, которой является трагическая серьезность. Ибо трагический герой всегда лучше реального зрителя, либо в нравственном плане, либо по происхождению (в противном случае его страдания не вызывают приятного, т.е. чисто садистического чувства жалости). А комическое как зеркало предъявляет зрителям то, чем они являются на самом деле (сборищем омерзительных менад и сатиров).

Более того, по Жижеку, только комедия является единственно адекватным способом передачи подлинного ужаса человеческого бытия (ницшеанского «пессимизма», «die Angst» в терминах Хайдеггера). Поскольку трагический герой, несмотря на все перипетии и даже гибель, все же сохраняет свое символическое достоинство, он как бы воплощает собой наивную мечту о бессмертии. А комический лишается даже этого – на него все показывают пальцем и смеются.