Третий тип социальных взаимодействий по Каратани («тип С») – это рыночные отношения, суть которых сводится к обмену ненужного на ненужное. Почему? Разве люди не покупают на рынке товары первой необходимости? В том числе. Но если человек отрывает от себя то, в чем он кровно нуждается, и отдает это Другому, то значит речь идет не о торговле, а о жертвоприношении («тип В»). То же самое касается первобытных ритуалов взаимного одаривания, т.е. симметричного жертвоприношения по принципу «глаз за глаз» («тип А»). Торговля же возникает тогда, когда люди начинают производить нечто принципиально для себя избыточное (например, большое количество зерна, которое физически невозможно съесть) и обменивать этот избыток на чужие излишки (глиняные горшки, изделия из металла, скот). Возможность такого обмена позволяет отдельным сообществам специализироваться только на одном ремесле и получать все необходимое исключительно за счет торговли.

Следующий этап развития рыночных отношений – это появление на рынке особого товара, у которого нулевая потребительская стоимость (его невозможно использовать в быту) при абсолютной ликвидности (его можно обменять на что угодно), т.е. денег. Деньги по Бодрийяру есть универсальный медиатор, устанавливающий «принцип всеобщей эквивалентности», который позволяет субъекту (а субъект буквально означает «подчиненный», «лежащий под») как бы откупиться от навязчивых логик Родства («тип А») и Государства («тип В»). Например, вместо того, чтобы погружаться в пучину кровной мести, родственникам убитого можно просто заплатить деньгами. То же самое касается замещения институционального насилия денежным оброком при переходе от примитивной диктатуры «оседлых бандитов» к развитому феодализму (не важно, чем занимаются рабы, главное, чтобы они платили).

Может показаться, что товарно-денежные отношения навсегда решили проблему прямого насилия, а буржуазная экономика есть конечная станция на пути к справедливому обществу (по крайней мере так считают анархо-капиталисты). Но с точки зрения Маркса, рыночные отношения только кажутся симметричными (справедливыми), а на деле власть всегда находится на стороне того, кто обладает «частной собственностью» на «средства производства», т.е. платит за чужой Труд. Рабочий безусловно не является ни рабом, ни крепостным, так как формально у него нет господина («вас никто не заставляет», «не хотите работать – увольняйтесь»). Но при всех свободах он также является товаром, который вынужден продавать себя на рынке труда либо в качестве живого робота (простого работяги), либо искусственного интеллекта на биологическом носителе («высококвалифицированного специалиста»).

Т.е. рыночные механизмы хороши именно тем, что они позволяют маскировать властные отношения между субъектами. Формально рантье не является наследным феодалом или рабовладельцем, но его образ жизни возможен только при эксплуатации тех, у кого нет частной собственности на средства производства («заводы, газеты и пароходы»). Тем не менее, Бодрийяр замечает, что на «поздних стадиях» капитализма происходит обессмысливание логики экономической эксплуатации в силу того, что «товарный фетишизм» (вера во всемогущество рыночных отношений) начинает подрывать устои самой капиталистической системы как системы власти-и-подчинения.

Например, как отличить стоимость, полученную путем чистой игры означающих (биржевых игр, финансовых спекуляций, производства ценных бумаг и т.д.), от «настоящей» стоимости, извлеченной из «реального сектора экономики», т.е. физических страданий людей? Никак. Это одни и те же деньги. А в логике Государства, т.е. социальной иерархии, деньги обладают смыслом только в том случае, если за них кто-то страдал («трудился»). Соответственно, чтобы капиталистическая система продолжала работать при наличии огромной массы ничем не обеспеченных денег «из воздуха», нужно либо многократно повышать «производительность труда», чтобы избыточная стоимость смогла найти себе земное воплощение в виде увеличения нормы эксплуатации, либо заставить людей страдать за то, что никакой реальной стоимости не имеет, т.е. за Симулякры.