Об эпистеме-логии Мишеля Фуко

К Фуко у меня двоякое отношение. С одной стороны, есть хороший, «левый» Фуко (Фуко-философ), критиковавший современную корпоративную организацию («дисциплинарное государство»). С другой, есть плохой, условно «правый» Фуко (Фуко-филолог), занимавшийся эстетизацией античных практик. То и другое связано с критикой фрейдо-марксизма, и призвано продемонстрировать, что имеет значение не только материальное производство, но и производство знаний. То, каким образом в ту или иную эпоху Знание («эпистема», ἐπιστήμη) было организовано.

При этом принято говорить, что исторический подход Фуко ни в коем случае не является банальной «историей идей». На самом же деле вся его «археология знания» – это банальная «история идей», но – с добавкой в виде модного в то время структурализма (тезиса о примате коннотации над денотацией, означающего над означаемым).

Например, какой символический принцип был господствующим в «ренессансый» период Нового времени (т.е. до XVII века)? Принцип метафоры, она же сходство. Ромашка похожа на Солнце, Солнце – это хорошо. Следовательно, если пить чай с ромашкой, то можно стать таким же светлым и хорошим как Солнце (алхимия). Или: человек есть «микрокосмос», подобный божественному «макрокосмосу». Следовательно, познавая музыку небесных сфер, мы в то же время познаем самих себя – и наоборот (герметизм).

В «классический» период (XVII-XVIII) принцип метафоры в производстве знания метафорически замещается на метонимию. Т.е. восторженных алхимиков и оккультистов замещают скучные рационалисты с их иерархическими (=разделяющими, аналитическими) системами, основанными не на подобии, а на различии. Появляется собственно Знак, т.е. означающее, которое значит только то, что оно значит (=репрезентируемое означаемое). Ромашка больше не отсылает к Солнцу через сложную цепь метафорических подобий. Она есть конкретный вид конкретного рода, вписанный в строгую, научную таксономию (то же самое касается Солнца).

«Современная» же эпистема по Фуко начинается с XIX века и является чем-то вроде рефлексии «классической» эпистемы над самой собой. Когда ученые, занимающиеся обнаружением предвечных законов природы, вдруг обнаруживают, что предвечные законы природы буквально являются «социальным конструктом» корпоративной машины по производству знаний.

При этом Фуко не объясняет, по какой причине происходит переход от одной «эпистемы» к другой. Он говорит о «загадочности» этого перехода. Что конечно же является лукавством, ибо не надо никакого марксизма, Маклюэна или Латура, чтобы понимать, что условия смены «эпистем» были сугубо материальными. «Классическая эпистема» бесконечно превосходит «ренессансную» в плане материального производства (наука может бомбить вражеские города артиллерией, а герметизм – нет, Галилей был военным инженером), т.е. Фуко задним числом как бы подтверждает тезисы Маркса.

Поэтому неудивительно, что к концу своей жизни Фуко отказался от «археологии знания» в пользу кондового ницшеанства, т.е. «генеалогии морали». По сути весь его проект «истории сексуальности» есть попытка вернуться к истоку европейской морали и обнажить ее внутренние, наследственные противоречия, «деконструировав» тем самым сам фрейдистский концепт «супер-Эго» (не удалось побить Маркса – надо бить Фрейда).

И что же лежит у истока европейского «супер-Эго» (довлеющей над всеми связки между Благом, виной и сексуальностью)?

А там лежит философия («Я-идеал»). Т.е. изысканные гедонистические практики античной знати, которые в то же время являлись практиками аскетическими (стоицизм, кинизм, эпикурейство и т.д.). Нет ничего плохого в том, чтобы презирать недостойные (=рабские) мирские порядки и жить со-образно небесному Закону (универсальному, господствующему принципу – νοῦς). Но парадокс в том, что европейские высшие классы сотни лет заставляли заниматься господской аскезой (интеллектуальным гедонизмом, «заботой о себе») буквально нищих.