К хайдеггерианской критике марксизма. Часть I.

Несмотря на то, что всю вторую половину ХХ века политические философы занимались «преодолением марксизма» (Фуко, Хабермас, Лиотар и т.д.) в пользу утопии неолиберальной демократии («состояния постмодерна»), единственно стоящая критика Маркса принадлежит не постмодернистам, а Ханне Арендт – последовательной хайдеггерианке.

Почему постмодернизм оказался утопией? Потому что он описывает пост-капиталистическое общество, которое еще не наступило. Роды пресловутого «общества потребления» оказались преждевременными в том смысле, что неолиберальное «государство всеобщего благосостояния» возможно только при ничтожной цене на наемный труд. Т.е. когда вместо западных «постмодернистов» на индустриальных фабриках глобального капитала трудятся незападные «модернисты». А при возвращении производства (=эксплуатации рабочей силы) обратно из периферии в центр, «постмодернистские» проблемы («чизкейки не лезут в рот») замещаются обратно на «модернистские» («как жить на зарплату»).

Другими словами, вынос производства означает вынос классовых противоречий. А когда «производство» вынужденно возвращается, то возвращаются и классовые противоречия.

При этом важно, что «классовые противоречия» являются именно противоречиями. Например, при феодализме никакого противоречия между помещиками и крепостными нет. То же самое касается рабовладельческого строя. Почему? Потому что рабы и крепостные не считались свободными гражданами. Утверждение «раб является рабом» не противоречиво. При капитализме же рабочий формально является свободным гражданином. Но фактически он – это живой товар, продающий самого себя на «рынке труда». Что объективно противоречит свободолюбивому духу буржуазного общества.

Но как обстояли дела с «классовыми противоречиями» в предыдущие «общественные формации»? Разве не является классическая демократия следствием борьбы «низов» против «верхов»? Нет, не является.

В стандартном античном полисе вольные граждане составляли в лучшем случае треть от всего населения. Оставшиеся две трети составляли безвольные мигранты (μέτοικοι) и рабы. В силу этого все политические страсти (демократические, аристократические, олигархические и т.д.) разворачивались внутри сословия вольных господ, которые и были «народом» (δῆμος), противопоставлявшим себя «тиранам» (=популистам-демагогам).

Даже в итальянских, республиканских полисах XV века «народом» («popolo», отсюда «the People») были верхние 5% богатейших граждан полиса, которые оппонировали верхним 0,5% («ottimati»). В этом смысле классическая республика, т.е. демократия с диктатурой «народа», существующая ради общего, общественного Блага, есть результат не низового восстания, а гражданской войны (στάσις) между «вольными гражданами».

Мы привыкли воспринимать Государство в качестве предельной метафоры органического единства (Государство мыслится как Тело, а Тело – как Государство). Но на самом деле именно «гражданская война» в смысле политического конфликта между свободными гражданами одного «политического общения» есть основа современного института Государства. Из чего следует, что Государство (πολιτεία), Общество (δῆμος) и Начальство (ἄρχοντες) – это не просто разные вещи, а взаимно-исключающие друг друга.

Например, Республика – это такой строй, при котором Государство находится на стороне Общества и против верховного Начальства. Поэтому в Римской республике было аж два выборных консула (чтобы не допустить моно-архии), которые отчитывались перед Сенатом, который, в свою очередь, был ответственен перед гражданскими комициями и т.д.

При капитализме к триаде Общества, Государства и Власти добавляется Капитал. Соответственно, социализм есть такой строй, при котором Общество и Государство находятся по одну сторону, а Власть (в смысле ἄρχω) и Капитал – по другую.

Но возможно ли на практике учредить сильное социалистическое Государство без Власти Капитала, которое к тому же бы находилось на стороне Общества? Прогрессивное человечество искало ответ на этот вопрос весь ХХ век. И в конечном итоге решило отложить его на потом, т.е. на середину XXI века.