О рационализме как духовном упражнении. Часть II.

Но значит ли это, что философия Декарта является очередной формой пифагорейства? Нет. Декарт отождествлял бытие с математическими истинами вовсе не для того, чтобы удовлетворить свои духовные поиски, а для организации духовных (интеллектуальных) поисков в конкретный общественный институт – науку.

Дело в том, что ближайшим единомышленником Декарта был Марен Мерсенн – католический монах, занимавшийся координацией интеллектуальной жизни Европы XVII века, чья частная переписка считается предтечей современных научных журналов. До инициативы Мерсенна никакой разницы между наукой и мистицизмом не существовало, т.е. в университетах вместе с правом и медициной люди занимались изучением алхимии и астрологии («натурфилософии»). Поэтому «мерсеннисты» поставили перед собой задачу изобрести универсальный язык для академического общения. И этим языком стала математика – избранная «царица наук».

Но почему именно математика? Потому что истины математики, писал Декарт, универсальны, т.е. «очевидны» и убедительны для каждого. Если относительно истин всех прочих наук (алхимии, астрологии, теологии и т.д.) между учеными мужами постоянно возникают споры, то относительно математических интуиций никаких сомнений не может быть по определению. Поэтому математика лучше всего подходит для организации публичных дискуссий между учеными. Утверждаете, что Вселенная устроена именно так, а не иначе? Предъявите ваши публичные доказательства.

Понятно, что позиция Мерсенна просто бесила мистиков и каббалистов. Включая таких влиятельных, как Роберт Фладд («Метафизическая, физическая и техническая история обоих миров», 1617). К счастью для Мерсенна, его сторонником был Жан-Батист Кольбер (первый министр Франции), который основал на базе кружка «мерсеннистов» первую научную академию в истории – Парижскую академию наук (1666). Не менее статусное лондонское «Королевское общество» формально было основано раньше (1660), но англичане еще очень долгое время не различали между академической наукой и оккультизмом (о чем можно узнать из каббалистических откровений Ника Лэнда о периоде «первоначального накопления капитала» в Англии XVII века).

Но несмотря на официальное признание, наука в смысле доказательной натур-философии весь XVII век и большую часть XVIII века была эксклюзивной привилегией для аристократов (например, ученицей Декарта считала себя шведская королевна Кристина). И лишь следовавшая за периодом «галантного» рационализма просвещенческая политическая традиция (конец XVIII века) распространила «правила для руководства ума» на всю публичную жизнь в целом. Что в конечном счете привело к созданию «реальных училищ» (для «реальных» наук) и системы всеобщего образования (XIX век), где людей в принудительном порядке учат «мыслить критически».

Нет ничего плохого в том, чтобы мыслить критически. Но «диалектический» момент не-галантного, массового рационализма заключается в том, что субъект (подчиненный), прошедший через горнило системы образования (а сейчас достаточно «дискуссий» в интернете), буквально начинает вести себя как ходячая «научная школа» (секта), которая постоянно спорит, осуждает и выясняет отношения с другими такими же индивидуальными академиями (сектами). Причем, борьба эта ведется не на жизнь, а на смерть. Ибо тот, кто не прав, т.е. не обладает достаточными аргументами в публичном споре, в онто-тео-логической системе Декарта просто не имеет права существовать.

Из этого следует, что современный картезианский субъект (продукт мелкобуржуазного Просвещения) больше не существует «потому, что он мыслит». Он «существует» ровно в той мере, в которой он запрещает мыслить другим («вы ошибаетесь», «это не так», «ce n’est pas ça» в формулировке Лакана).