О теории коммуникативного действия Юргена Хабермаса

Хабермас умер в день смерти Маркса и всю свою интеллектуальную карьеру занимался «пост-марксизмом», т.е. преодолением дискурса классовых противоречий (левого гегельянства конца XIX века) в пользу утопии либерального парламентаризма (тезиса о тождестве между политикой и коммуникацией). Получилось ли это у него? Безусловно, да. Современный кризис неолиберализма был бы невозможен без представления о том, что политика полностью сводится к риторике. Ибо из этого представления следует, что для построения хорошего демократического государства достаточно соблюдения должных риторических процедур (правил разумной дискуссии, «европейских ценностей»), а дальше свободное и справедливое общество установится само по себе – как будто никаких классовых противоречий не существует.

Нетрудно заметить, что позиция Хабермаса один в один совпадает с позицией «юридических позитивистов», которых критиковал Карл Шмитт. Напомню, что юристы Веймарской республики искренне верили, что последовательного соблюдения парламентских процедур достаточно, чтобы никакой Гитлер не смог прийти к власти. На что Шмитт заметил, что парламентские процедуры («легальность») и власть («легитимность») – это разные вещи, а значит ничто не мешает условному Гитлеру прийти к власти посредством легальных механизмов, т.е. утвердить себя в качестве «живого закона» государства.

По Гегелю, если что-то в истории повторяется, то значит перед нами Истина. А на момент первой половины XXI века мы очевидно вернулись к историческим условиям начала ХХ-го, из-за которых юному Хабермасу пришлось провести детство в Гитлерюгенде. А это небывалый рост технических мощностей при одновременной социальной деградации. Размытие грани между публичным и частным. Всеобщий подъем популизма и массовых предрассудков под соусом борьбы с предрассудками же и т.д.

По Марксу, если в первый раз историческая Истина являет себя в виде трагедии, то второй раз ее пришествие оборачивается комическим саморазоблачением (фарсом). Так это или не так – покажет ближайшее будущее. В любом случае, место Хабермаса в истории аналогично немецким позитивистам периода интербеллума с их трогательной мечтой о том, что люди, руководствуясь правилами универсального Разума, наконец-то смогут друг с другом до-говориться, найти общий язык.

Я не говорю, что эта мечта плоха. Наоборот. Человек по Аристотелю есть животное а) разумное; б) политическое. Другими словами, человек разумен только потому, что он способен на свободное политическое общение, оно же «коммуникативное действие» по Хабермасу.

Но по Ханне Арендт, сущность человека («human condition») не ограничивается одной только аристократической болтовней о правильной форме Государства («action»). Помимо «коммуникативного действия», человек также обречен на действие производящее (ремесло, «work») и не-производящий, животный труд («labor») – все в рамках аристотелевской концепции Природы как процесса вос-производства Бытия («Gestell» по Хайдеггеру).

И если непрестижный Труд, а также полупрестижное Ремесло в ХХ веке с успехом автоматизировали машины, окончательно утвердив статус Тела человека в качестве приложения к индустриальному телу капитала (биологическая плоть как тепловая машина). То теперь автоматизированным приложением к машине стал его живой Дух (сознание как симуляция, мозг как компьютер и т.д.). Следовательно, наличие благородных думок о совместном бытии больше не является тем фактором, который определяет социальный престиж, должную форму общества. Этим фактором при «частной собственности на средства производства» является исключительно капитал. Т.е. единственное, что капиталисты не в состоянии автоматизировать, заменить машиной и поставить на поток – это свои классовые привилегии.

Звучит антиутопично? Не расслабляйтесь. Заводы, дата-центры и пароходы, принадлежащие людям – это еще гуманизм. Ведь вполне можно представить себе такую не-человеческую ситуацию («un-human condition»), где «прибавочную стоимость» из людей извлекают алгоритмы.