Таким образом, греко-римская политическая культура (а другой нет) уже была био-политикой, так как она непосредственно сопрягала друг с другом Жизнь и Власть через разделение понятия Жизни («движущего начала» Бытия) на «публичную» и «частную». Где «публичная жизнь» (оформленный βίος лица с публичной био-графией) – это активная, политическая жизнь, одухотворенная живым дыханием Логоса (пресловутого «парламентаризма», т.е. политического общения). А «частная жизнь» (безличное ζωή в смысле предмета изучения зоо-логии) – это пассивное, «животное» существование, не выходящее за пределы частного домохозяйства (familia).
Причем, в рамках античного лого-центризма Истина и Движение были синонимичны друг другу (отсюда понятие «действительности», actualitas). Поэтому жить «по-настоящему» можно было только активно участвуя в публичном законо-творчестве, т.е. «поэзисе» (ποίησις) новых общественных форм («vita activa»). А повседневная, бытовая жизнь (она же зоо-логическое воспроизводство, «генезис», γένεσις) считалась чем-то вторичным и онто-логически подчиненным «активному началу» полиса (Экклесии, Сенату, локальным комициям и т.д.). В чем нет ничего плохого – если над вами начальствует совершенный король-философ. Но что если «живым законом» государства является не просвещенный «ректор» (rector rei publicae), чья жизнь есть публичное служение «общему делу» (Республике), а частное домохозяйство (Мафия)?
Это превращение Республики в Мафию («коррупция» в изначальном смысле), когда сначала естественный ход жизни отменяется в пользу произвола публичной власти (варвар становится гражданином), а затем публичная жизнь приватизируется частным лицом («сувереном») и его Семьей (гражданин становится частной, «домашней» собственностью
Ведь в чем заключается благородство дикаря Руссо? В том, что он может ускользнуть от действия несправедливых публичных законов, сославшись на свои дурацкие племенные обычаи. Он животное, но животное своевольное, обладающее естественным автоматизмом. А у гражданина, т.е. «политического животного», вне полиса жизни нет – все его «естество» (т.е. то, что он считает по праву ему принадлежащим и от Бога данным) является продуктом искусственного законотворчества. А значит в любой момент может быть изъято в пользу суверенной («легитимной») власти, которая по определению выше любого Закона (сферы «легальности»). Соответственно, единственное, что остается у законопослушного гражданина – это его «голая жизнь», т.е. пассивное существование одушевленной твари в качестве неодушевленной, материальной вещи.
В этом смысле успех европейской политической модели объясняется не духовно-нравственным превосходством европейцев, а беспрецедентными возможностями в плане организации политического насилия. Сущность европейской цивилизации по Агамбену – это концлагерь, где сама жизнь оказывается исключенной из жизни же, чтобы стать частью организованной «машины войны», т.е. индустриальной человекорубки на ископаемом топливе. На что ни одна «варварская», «восточная» деспотия неспособна в силу банального недостатка организации, т.е. уважения к духу законов.
И это хороший повод вспомнить Гегеля, который как раз выводил римскую диктатуру из отрицания «восточной деспотии», буквально любви к Свободе. Как известно, афинская демократия началась с убийства наследников тирана Писистрата. А римляне так ненавидели царизм, что заменили наследных царей на выборных консулов. Которых было два ровно для того, чтобы ни в коем случае не допустить возвращения монархии. В результате римская монархия не просто вернулась, а сделала это «на новом диалектическом витке» в виде абсолютной тирании Императора.
Что можно считать злой шуткой истории, т.е. досадной случайностью. Отцы римской Республики очевидно этого не хотели. Но по Гегелю, злые, несмешные шутки («хотели как лучше, а получилось как всегда») есть истина самой истории – и именно поэтому она ничему не учит.