О грамматологии Деррида в контексте грамматик Хомски

Из концепции «логоцентризма» Деррида непосредственно следует, что наше понимание категории слова является сугубо акустическим. Как известно, «слово» (=логос) есть минимальная индивидуальная единица смысла. Но не менее важно, что эту «индивидуальную единицу» нужно произносить за одно дыхание, артикулируя каждое отдельное слово паузами в устной речи и пробелами (интерпунктами) в письменной – и лишь это разделение на самом деле делает языковую единицу «индивидуальной», т.е. самостоятельной.

Например, если в слове «языкознание» артикулировать каждый слог и каждому слогу затем присвоить отдельный символ (=грамму), то мы получим аналог иероглифического письма наподобие китайского, где один иероглиф обозначает не «слово» в европейском понимании, а «морфему». Причем, если в лого-центрической перспективе «морфема» не обладает самостоятельным смыслом, будучи составной частью «слова», то в грамма-центрических системах каждой «морфеме» полагается индивидуальный символ, а значит и смысл. Т.е. слово «я-зы-ко-зна-ни-е» распадется на семь неслов-иероглифов с собственным символическим значением, независимым от общего контекста (вообразим, что иероглиф «Я» обозначает человека, «Зы» – порыв ветра, «Ко» похож на открытый рот и т.д.).

Как видно, наличие грамма-центрической перспективы радикальным образом меняет представление о том, что такое «слово». Соответственно, выводить сущность языка только из устной речи (как это делают эволюционные лингвисты) как минимум несправедливо по отношению к иероглифическим культурам – а это по сути все культуры, кроме греко-финикийцев (изобретателей фонетического алфавита) и их духовных наследников. Тот факт, что архаичные системы письма гораздо сложнее и менее интуитивны, чем поздний упрощенный алфавит, говорит по мнению Деррида о том, что язык имеет не устную природу, а письменную (концепт «археписьма»). Т.е. люди сначала овладели (архе)письмом и только потом – речью.

Звучит абсурдно, но на самом деле если бы умение говорить сводилось только к общению посредством акустических сигналов, то мы должны были бы признать, что говорят также птицы, киты, сверчки и т.д. Но в том то и дело, что речь не сводится к обмену сигналами. О том, что подлинная сущность языка не имеет ничего общего с коммуникацией в живой природе, можно узнать из трудов другого видного языковеда ХХ века – Ноама Хомски.

Согласно Хомски, говорить может только то, что в состоянии пользоваться «грамматической рекурсией». Со-общения птиц, китов и сверчков не проявляют признаков «грамматической рекурсии», следовательно, они не говорят. Но что такое «грамматическая рекурсия»? Это символическое умение оперировать целым как частью, т.е. последовательно применять грамматические операции (=субъект-предикатное разделение) к результатам этих грамматических операций (дальше делить субъект или предикат на субъекты и предикаты следующего порядка). Что открывает возможность производства потенциально бесконечного количества предложений, а значит и смыслов (самый простой способ – каждый раз добавлять к законченному предложению еще одно слово). При этом не все языки могут производить потенциально бесконечное количество смыслов (животная коммуникация, как уже было сказано, речью не является). Но все естественные человеческие языки – могут (за исключением языка народа Пирахан).

Любопытно здесь то, что собственно лингвисты до сих пор не знают, что им делать с открытием Хомски – к практическому языкознанию все это не имеет никакого отношения, как и «грамматология» Деррида. Т.е. язык вполне можно объяснять средствами традиционной лингвистики, не прибегая ни к рекурсивному анализу, ни к теории алгоритмов. Но зато идеи Хомски нашли благодарную аудиторию среди теоретиков машинного программирования. И понятно почему: только общаясь с машиной (желательно в полном одиночестве в 2 часа ночи и не выходя из комнаты третий день) можно понять, что подлинная сущность языка сводится не к живому духу, а к коду, т.е. немой последовательности иероглифов.