О спекулятивном реализме Мейясу, объектно-ориентированной онтологии Хармана и акторно-сетевой теории Латура. Часть II (последняя).

Такой «матемой» для французских «постмодернистов» (они же «постструктуралисты») очевидно служил «структурализм». Но что такое «структурализм»? Вопреки распространенному мнению, в случае французских «постструктуралистов» (они же «постмодернисты») речь идет не о «лингвистическом повороте» (в смысле англо-американской традиции «логического позитивизма», начавшейся с «Языка, истины и логики» Альфреда Айера), а об авангардной теории афазий Якобсона, Лурии, Выготского и Эйзенштейна (который был не просто режиссером, а одним из первых теоретиков визуальных медиа, т.е. «бессознательных механизмов воображаемого»). Именно поэтому Лакан признается в «Ниспровержении субъекта», что «структурализм» независимо зародился в двух местах – на родине скучного лингвиста де Соссюра (которого «постмодернисты» ненавидели, особенно Деррида) и в пьяных салонах революционного Петрограда.

Чем был этот ранний, «петроградский» структурализм, сказать с уверенностью нельзя. Данная традиция мысли является прерванной – с точечными исключениями в виде трудно классифицируемых философий Алексея Лосева («Хаос и структура») и Бориса Поршнева («Контрсуггестия и история»). Но ясно, что одним только патетическим бредом отечественная мысль конца XIX века не исчерпывалась. Ведь те же Соловьев, Флоренский и Эрн (близкие Лосеву) были не только запойными мистиками, но и независимыми переводчиками с древнегреческого, которые еще до Хайдеггера заметили, что канонические переводы (=интерпретации) античной классики являются совершенно произвольными – и у этого произвола (выбора нужного контекста для толкования священных текстов) есть далеко идущие духовные последствия («софиология» Владимира Соловьева как попытка реконструкции позднего античного платонизма, «оригеновщины»).

Параллельно «русским религиозным философам», структуралистскую концепцию примата формы над содержанием (=коннотация важнее денотации) развивали отечественные антропологи и лингвисты. Например, в начале ХХ века нездоровую популярность приобрела экстравагантная гипотеза Николая Марра о «классовой» природе языка (Марр также входил в кружок Выготского и Эйзенштейна), которую в середине ХХ века пришлось ниспровергать лично Сталину в своей анти-структуралистской статье «Марксизм и вопросы языкознания» (Сталин утверждал, что универсальный, неклассовый мета-язык существует – и это язык Пушкина).

Возвращаясь к теме поста. При всем величии постмодернистской философии, на уровне «матемы», т.е. науки как «истинностной процедуры» по Бадью, она очевидно застряла где-то в первой половине ХХ века – в салонных дискуссиях между последователями Пиаже («психологизм») и Выготского («структурализм»). В чем нет ничего плохого. Но во второй половине ХХ века в научной среде тоже происходило много чего интересного, о чем философы не просто не знают, а даже не думают об этом. Т.е. совершенно не проявляют верности историческому со-бытию.

В этом смысле навязчивая мода на «объектно-ориентированную онтологию», пропаганда «акторно-сетевой теории», натужные дискуссии на тему «спекулятивного реализма» и т.д. – это своего рода попытка подтянуть научные основания «постмодернизма» хотя бы до 90-ых годов прошлого века, к фильмам про «Матрицу» и боди-хоррор (массовая культура усваивает достижения науки и техники быстрее философии). Попытка, как оказалась, неудачная*. Ибо в погоне за «матемой» объектно-ориентированные онтологи напрочь забыли о существовании «политики» – еще одном «условии философии» по Бадью. Конечно, чрезвычайно важно, как на самом деле устроена Вселенная (сложно), можно ли общаться с овощами (можно) и сводится ли сознание человека к компьютеру или нет (нет). Но чисто политическую проблему классового неравенства (кто будет платить философам деньги?) вся эта салонная мета-физика никак не решает.

*Жак Рансьер в августовском интервью в «Le Monde» заявил, что учение Латура так и не смогло заменить марксизм.