О спекулятивном реализме Мейясу, объектно-ориентированной онтологии Хармана и акторно-сетевой теории Латура. Часть I.

Один из важных выводов, который следует из теории «истинностных процедур» Алена Бадью – это то, что развитие философии глубоко вторично по отношению к развитию науки и техники («матемы»). Например, Хайдеггер наглядно демонстрирует в «Основных понятиях метафизики», что само представление о мета-физике как науке о чистой духовности (сверх-ъ-естественном) сформировалось только к началу XVII века в трудах испанского неосхоласта Франсиско Суареса в качестве оппозиции физике как науке о природе (естественном). Т.е. уже после того, как началось стремительное развитие естественных дисциплин – в средние века (=у Фомы Аквинского) понятие «метафизики» обозначало всего лишь конкретный раздел учения Аристотеля о причинах (форма, материя, конечная цель и движущая сила).

Современную физику принято выводить из астро-логии, из абстрактного спора между геоцентристами и гелиоцентристами. Но в действительности она родилась из совершенно прикладной «науки о падении тел», т.е. артиллерии. Так как Галилей (основатель научного метода и современник Суареса) был не столько возвышенным звездочетом (как Кеплер), сколько военным инженером. Который прекрасно понимал, что прежняя физика, основанная на метафизической космо-логии Аристотеля (учении о совершенной гармонии «небесных сфер»), никак не помогает обрушивать тяжелые ядра на головы политических противников. Возвращать космо-логию в новую, «практическую» физику пришлось уже в конце XVII века Ньютону – в качестве учения о бесконечном падении гигантских пушечных ядер (планет) на Солнце (теория гравитации).

Но даже сама мистическая, неоплатоническая традиция с ее фиксацией на «музыке сфер» (космической гармонии) является сугубо вторичной по отношению к прикладной геометрии, которую Платон использовал в качестве аргумента против ненавистных ему софистов, т.е. последователей Протагора – автора риторически изощренной и совершенно демагогической концепции «человек есть мера всех вещей» («не все так однозначно», «многого мы еще не знаем», «зависит от точки зрения» и т.д.). Согласно Бадью, Платон был первым, кто начал использовать «матему» в качестве средства политического убеждения, положив тем самым конец диктатуре поэтов («поэмы») и дав начало науке (ἐπιστήμη) как самостоятельной дисциплине ума. Которая выше всего ценит не мусическую одержимость (ἐνθουσιασμός) или индивидуальные чувственные предрассудки (πάθος), а логическую связность сказанного (λόγος).

Понятно, что любители мусической одержимости (поэты и мистики) не перестали от этого заниматься тем, чем они занимаются. Они просто начали поклоняться геометрическим фигурам. Но важно, что у самого Платона «матема» выполняла не опьяняющую, а про-ясняющую функцию «бытийного осуществления открытости» (формула Хайдеггера), т.е. должна была выводить пещерных мракобесов (буквально) к сияющему Солнцу Правды.