Сцена 2

Дверь открылась.

Фармацевт перетирал корень. Руки у него были сухие, в тёмных трещинах, въевшийся порошок не отмывался. Он давил всей тяжестью тела, выжимая из корня каждую крупинку. В тишине скрипел инструмент. Сухо. Как камень о камень. Фармацевт даже не поднял глаза. Он редко отвлекался, когда входили. Работа не любила, когда её прерывают.

Тень легла на порог и замерла.

Фармацевт давил. Ещё. Ещё. Остановился. Тишина изменилась. Она стала плотнее. Как будто кто-то вошёл и закрыл за собой не только дверь, но и воздух.

Он поднял глаза. Серые. Как вода в прорубе на Альбе в пасмурный день.

Гостья стояла у порога. Рубаха и фартук серые от стирок. Только платок на голове хранил прежнюю белизну — единственное светлое пятно. Загорелые руки. На правой — мозоль от иглы.

От неё пахло льном и золой.

Сделала шаг к прилавку. Поправила платок.

Фармацевт не отводил взгляда. Улыбнулся. И наконец произнёс по-чешски:

— Ah, to jste vy… А, это вы.

Негромко. И отложил пестик.

Гостья не сразу поняла, что он сказал ей. Нахмурилась. Вдруг тоже улыбнулась:

— Dobrý den.

Пыль висела в воздухе.

— Отец встал?

Она кивнула.

Вынула узелок. Чистый, из грубого льна, стянутый двойным шлагом. Развязала не сразу — пальцы не слушались. Внутри — хлеб. Чёрный. Один кусок. Положила на прилавок и придвинула ближе. Не к себе. К нему.

Он посмотрел на хлеб. Потом — на неё. Она переводила взгляд то на хлеб, то на крокодила.

Фармацевт отломил кусок, вдохнул запах, откусил. Прожевал.

Корочка была твёрдая. Как у хлеба, который пекут на углях, не едят каждый день. Берегут.

Она не сразу пошла к двери. Постояла, будто собираясь с духом. Потом сказала — тихо, будто сама удивилась, что решилась:

— Если надо что выстирать — я бы помогла. Аккуратно сделаю.

Он вздрогнул. Пристально посмотрел на неё.

И на мгновенье прикрыл глаза.

Совсем мальчишка, ученик аптекаря. Руки крепкие. Кожа ещё не потрескалась, не высохла.

В мастерской было шумно. Пока мастер ругался с покупателем, он наполнил корзину и выбежал из мастерской. Пусть кричат.

На улице стало тише. Ветер ударил в лицо. Свежий, но уже тёплый.

Ученик шёл к гарнизонному лазарету. Нёс льняное масло да банку мази от ушибов. Раз в месяц аптека поставляла военным простые лекарства. Мастер уже год отправлял его одного, сам не ходил.

Дорога от Иезуитской улицы шла через Малостранскую площадь. Вдоль берега Влтавы. Мимо Новоместских стен. К подножию Вышеграда.

Он знал эту тропу. Каждый камень.

Тропа у самой воды. Мокрая. Глинистая. Пахла тиной и сырым камнем. Было ещё зябко. Март в Праге — не зима, но и не весна. Серое небо. Скользкая глина под ногами. Ветер с реки — сырой, тяжёлый.