Ноэмы по обе стороны стола

У камней, где тропа огибала выступ стены, он увидел её.

Она выкручивала бельё. Вода текла с рук. Тонких, ещё не женских. Плечи острые. Подол подоткнут за пояс.

Складывала мокрое. Тяжёлое. Корзина — у ног. Поперёк тропы.

Он остановился:

— Promiňte. Мне нужно пройти.

Девушка подняла голову. Нахмурилась.

Веснушки на переносице — как рассыпанный песок. Платок сбился, мокрая прядь прилипла к щеке. А всё равно видно: старается быть опрятной. Даже в штопаных чулках.

Сдвинула корзину с тропы. Медленно. Отступила к камню.

Ученик прошёл. Рукав его рубашки на миг коснулся ладони девушки. Тонкая ткань не скрыла её холода.

Он донёс лекарства до лазарета. Отдал писарю. Получил расписку. Пошёл обратно.

Она уже ушла. На берегу было тихо.

На камне остался тёмный след от белья. И связка молодой крапивы.

Забыли.

Ученик аптекаря поднял связку, стряхнул с листьев капли и сунул за пазуху.

Сцена 2

Дверь открылась.

Фармацевт перетирал корень. Руки у него были сухие, в тёмных трещинах, въевшийся порошок не отмывался. Он давил всей тяжестью тела, выжимая из корня каждую крупинку. В тишине скрипел инструмент. Сухо. Как камень о камень. Фармацевт даже не поднял глаза. Он редко отвлекался, когда входили. Работа не любила, когда её прерывают.

Тень легла на порог и замерла.

Фармацевт давил. Ещё. Ещё. Остановился. Тишина изменилась. Она стала плотнее. Как будто кто-то вошёл и закрыл за собой не только дверь, но и воздух.

Он поднял глаза. Серые. Как вода в прорубе на Альбе в пасмурный день.

Гостья стояла у порога. Рубаха и фартук серые от стирок. Только платок на голове хранил прежнюю белизну — единственное светлое пятно. Загорелые руки. На правой — мозоль от иглы.

От неё пахло льном и золой.

Сделала шаг к прилавку. Поправила платок.

Фармацевт не отводил взгляда. Улыбнулся. И наконец произнёс по-чешски:

— Ah, to jste vy… А, это вы.

Негромко. И отложил пестик.

Гостья не сразу поняла, что он сказал ей. Нахмурилась. Вдруг тоже улыбнулась:

— Dobrý den.

Пыль висела в воздухе.

— Отец встал?

Она кивнула.

Вынула узелок. Чистый, из грубого льна, стянутый двойным шлагом. Развязала не сразу — пальцы не слушались. Внутри — хлеб. Чёрный. Один кусок. Положила на прилавок и придвинула ближе. Не к себе. К нему.

Он посмотрел на хлеб. Потом — на неё. Она переводила взгляд то на хлеб, то на крокодила.

Фармацевт отломил кусок, вдохнул запах, откусил. Прожевал.

Корочка была твёрдая. Как у хлеба, который пекут на углях, не едят каждый день. Берегут.

Она не сразу пошла к двери. Постояла, будто собираясь с духом. Потом сказала — тихо, будто сама удивилась, что решилась:

— Если надо что выстирать — я бы помогла. Аккуратно сделаю.

Он вздрогнул. Пристально посмотрел на неё.

И на мгновенье прикрыл глаза.

Совсем мальчишка, ученик аптекаря. Руки крепкие. Кожа ещё не потрескалась, не высохла.

В мастерской было шумно. Пока мастер ругался с покупателем, он наполнил корзину и выбежал из мастерской. Пусть кричат.

На улице стало тише. Ветер ударил в лицо. Свежий, но уже тёплый.

Ученик шёл к гарнизонному лазарету. Нёс льняное масло да банку мази от ушибов. Раз в месяц аптека поставляла военным простые лекарства. Мастер уже год отправлял его одного, сам не ходил.

Дорога от Иезуитской улицы шла через Малостранскую площадь. Вдоль берега Влтавы. Мимо Новоместских стен. К подножию Вышеграда.

Он знал эту тропу. Каждый камень.

Тропа у самой воды. Мокрая. Глинистая. Пахла тиной и сырым камнем. Было ещё зябко. Март в Праге — не зима, но и не весна. Серое небо. Скользкая глина под ногами. Ветер с реки — сырой, тяжёлый.

Прошло больше недели.

Фармацевт толок корень в ступке.

Под потолком висело чучело крокодила. Четыре верёвки сходились над ним, держали его тело. Светло-коричневая кожа. Сухая. Но в полумраке она казалась влажной, как у живого. Пустые глазницы смотрели вперёд.

Иногда фармацевт поднимал на него взгляд. Без мысли. Просто так.

Открылась дверь.

На пороге стояла гостья.

Часть 1

Акт 1

Сцена 1

В лавке было темно и сухо.

Было тихо. Так тихо, что слышно было, как оседает пыль. Как скрипит дерево — не от шага, а от времени. Как где-то за стеной капает вода. Фармацевт привык к этой тишине. Уже не замечал.

Под потолком висело чучело крокодила. Безликое. Пыльное. Оно висело так давно, что уже не казалось ни зверем, ни вещью. Часть потолка.

Фармацевт стоял за прилавком. Он не поднимал глаз.

Дверь отворилась. Тяжёлая. Гость вошёл не сразу. Дверь поддалась с усилием. Со скрипом. Потом закрылась за ним. Сама. Тяжело.

Гость замер у порога. Рука сжата в кулак.

Фармацевт прервал работу.

Гость шагнул к прилавку. Остановился. Поднял сжатую руку. Разжал пальцы. На тёмное дерево легла монета. Медная. Стёртой стороной вверх.

Шляпа — треуголка. Потёртая. Поля загнуты неровно. Шляпа сидит низко. Надвинута на лоб.

Плащ был когда-то синий. Сейчас — грязно-голубой. Выцветший. С зеленоватыми пятнами. Там, где сукно протёрлось до основы. Валяная шерсть. Тяжёлая. Обвисла. Прилипла к плечам. И оттого стала видна худоба того, кто внутри. На правом плече — не пряжка. Обрывок пеньковой верёвки. Серой. Разбухшей от воды. Плащ был с чужого плеча. Слишком широкий в плечах. Слишком длинный в рукавах.

Гость сказал. Тихо. Коротко. С акцентом. Фармацевт удивился. Но понял.

Потом повернулся к полкам. Пробежал пальцами по склянкам. Взял одну. Маленькую, из светлого стекла. Вернулся. Поставил перед гостем.

Гость посмотрел на склянку. Потом на фармацевта. Покачал головой.

Фармацевт убрал склянку обратно. Задумался. Палец замер у ряда тёмных бутылочек. Затем рука нырнула ниже — к узкому ящику у самого пола. Открыл его. Достал свёрток: плотная бумага, перетянутая бечёвкой. Старая, потёртая на сгибах.

Положил свёрток на прилавок.

Гость не шевелился. Только пальцы разжались. Монета осталась лежать на дереве.

Он взял монету. Опустил в ящик. Достал другую — поменьше, блестящую, тонкую. Положил рядом со свёртком. Не на бумагу — рядом.

Гость взял свёрток. Бережно, обеими руками. Спрятал за пазуху. Потом взял маленькую монету. Сжал её в кулаке. Опустил руку.

Фармацевт смотрел.

Гость развернулся. Плащ шевельнулся. У порога он остановился. Положил ладонь на дверной косяк. Пальцы скользнули по дереву. Потом толкнул дверь.

Свет с улицы ударил в проём. Гость шагнул в него. И на один только вздох показалось: под плащом — девушка.

Фармацевт приподнял руку. И опустил.

Дверь закрылась. Свет исчез.

Он стоял за прилавком. Смотрел на дверь. Пыль медленно плыла в воздухе. Под потолком качнулось чучело крокодила. И замерло.

Он перевёл взгляд на прилавок. Там, где только что лежала монета, теперь было пусто. Он провёл по этому месту пальцем. Дерево было сухим и тёплым.

Потом подошёл к окну. Горел фонарь. Мокрая мостовая. Дождь не прекращался. Стучал по подоконнику, стекал по стеклу.

Улица была пуста. Только дождь. И мокрые камни, по которым уже никто не шёл.

Он постоял. Потом отошёл от окна.

Притчи. Медленные. Как пыль. Как часы без музыки. Как крапива, сорванная в марте.

Всё. Лавочка закрывается.

И появляется Лавка. И крокодил. Как без него?

Не ждите быстрой развязки.

Читайте медленно. Раз в неделю. Или как получится.

Заходите.

Завтра — начало.

Пахло деревом. И холодной сталью.

Стол хранил глубокие шрамы.
Тот, кто их оставил, ушёл.
Ничего не взял.
Только закрыл дверь.
Свет остался за порогом.

Пришел другой.
Нажал. Резец скользнул в сторону.
Дерево надорвалось.
Он не заметил.

Вещь молчит.
До времени.

Пахло холщовой тканью. И морем.
Парус лежал у воды.
Теплый от солнца.
Первый знал: хороший шов — как гладь.
Второй торопился.
Игла шла быстрее.
Парусина натянулась до едва слышного звона.
Он не услышал.

Внутри осталась пустота.
До первого шторма.

Свет в мастерской не гас.
Мастер ночью работал на других.
Такие времена.

Кто-то рассказал про него.
Не спросили.
Выгнали.

Он ушёл.
Свет падал на дорожку.
Мастер впервые увидел его снаружи.
Постоял немного, сунул руки в карманы.
В кармане была стружка. Мелкая, впилась в подкладку.
Вот и всё.

Наверху, за другим столом, считал тот, кто не спускался в мастерскую.
Лист. Две колонки.
Пришло. Ушло.
Карандаш замер на цифре.
Потом зачеркнул. Переписал.
Понюхал грифель.
Время не текло. Оседало.

Инструменты. Металл и дерево.
Мастер врастал в них. Постепенно.
Как дерево в почву.
Они остались. Как лежали до него.
Чужими. Холодными.

Яхту спустили на воду.
Торопливый вытер о штаны руки.
Хозяин уже подводил итог.

В мастерской было тихо.
Вещь получилась другой.
С виду — целой.
Удержит ли она парус?

Ветер стих у воды.
Утонуло солнце.
Мастер поднялся.
Облака ложились в линию.
Как след от ножа.

Сначала ушли заказы.
Потом — цифры.
Дело не рухнуло.
Высохло.

Ветер начал подниматься.
Море потемнело у горизонта.
Наверху закрыли папку.
Берег остался пустым.
Где-то далеко дрогнул парус.
Пахло деревом. И мокрым песком.

Он приносит рисунок.
Лист в клетку. Вырванный из тетради.
Края повреждены там, где проходила спираль.

Клетка не имеет души.
Просто бумага для цифр. Для формул. Для всего, что можно вычислить.

Линии чертежа странные.
Одни продавленные, почти прорезанные.
Другие тонкие, как дыхание на стекле.

Он не смотрит в глаза.
Смотрит на свои ладони. Раскрытые. Пустые.
Пальцы подрагивают.

Рука берёт лист.

В верхнем углу — след. Размазанный. От влаги.
Он долго шёл сюда. Через весь город. Под дождём.

Взгляд поднимается.
Гость молчит.

На столе чашка. Кофе. Горячий.
Его палец чертит круг по столешнице.
Снова. Снова. Беззвучно.

Потом говорит о рыжих котятах. О дочери.
Голос ровный. Почти безразличный.

Пятеро. Все рыжие.
Дочь просит взять одного.
Но он против.
Боится, что будет, если однажды тот исчезнет.
Как исчезает свет вечером.
Как уходит тепло.

Слова спотыкаются о тишину.
Пауза затягивается.

В ней свет в детской. Он горит всю ночь.
В ней углы. В них кто-то есть.
Девочка не закрывает глаза до рассвета.

Гость замолкает.
Но пальцы продолжают чертить круг.
Один. Другой. Третий.
Как будто обводит то, что нельзя назвать.

Короткая усмешка. И снова круг.
Палец не останавливается.

Взгляд на рисунок.
Там основание. Для фонаря. Металлическое. С креплением.
Чтобы ветер не свалил.

Что-то не так.
Не в линиях. В том, как они лежат на бумаге.
Слишком тяжело.

Взгляд в сторону сарая.
Там старые доски. Гнутые. Отсыревшие.
Из них делали качели.

Стружка ложится на пол.
Тонкая. Светлая. Пахнет смолой.
Дерево меняется. Становится тёплым.
Форма перестаёт сопротивляться.
Не по чертежу.

Он стоит в дверях. Не заходит.
Взгляд тяжёлый.

Он подходит. Садится на корточки. Трогает.
Рука проводит по дереву.
Оно тёплое. Форма не сопротивляется.

Стружка на полу. Запах сосны.
Тень ложится изогнутая.
Как спина человека над ребёнком.

Молчание. Долгое.

Не фонарь.

Пальцы находят выемки.
Под детскую ладонь.

Гость уходит. Глаза - другие.

В мастерской тишина.
Стружка мягко ложится на рисунок.
Ветер заходит с улицы. Шевелит бумаги.

Где-то далеко слышен смех.
Тонкий. Как линия на рисунке.
Как дыхание на стекле.

Когда человек просит фонарь во дворе - может, он хочет, чтобы ночь перестала пугать?

За окном темно. Тишина.
На столе - книга. Открыта.
Рядом - телефон. Сообщения. Люди спят, не ждут ответа.
Так зачем отвечать?
Но всё изменится через час.

Где-то в комнате работает кондиционер.
Тихо. Равномерно.
На улице прохладно. Свежо.
Он не нужен.
Но он работает.
Почему бы не выключить?
Почему бы не оставить?
И в этом вопросе - всё.

Стол. Ручка. Чистый лист.
Тишина.
Бывает, делаем, потому что надо.
Потому что привыкли.
Потому что страшно остановиться.
Но если убрать всё, что делается по привычке, - что останется?
Шаг. Один. Настоящий.

Свет.
Сначала серый. Потом розовый. Потом золотой.
Тишина.

Стол. Лист. Ручка.
Можно встать. Можно уйти. Или остаться?
Но вопрос, который не даёт покоя:
«Это ты выбираешь, или за тебя уже всё выбрали?»


Утро. Воскресенье.
Кто-то сейчас сделает выбор.
Не потому что надо. Не потому что привык.
Кто-то примет последствия выбора.
Кому из них тяжелее?

И в этот момент - разряд.
Не гром. Не вспышка.
Просто утро наполняется энергией.
Воздух становится плотнее.
И тишина течёт, как вода.
А за тобой - вопрос:
«А понимаешь ли ты, для чего?»

Здесь - пауза между действиями.

Смотрю на человека напротив и думаю: он умнее. Глубже. Быстрее находит ответы. И я сам пригласил его за этот стол. Или это меня пригласили? И теперь я здесь и жду, что скажет.

Вопрос: имею ли я право сидеть напротив и задавать направление? Или вопрос в другом: почему я всё ещё сижу, а не встаю?

С одной стороны - тот, кто берёт ответственность. С другой - тот, кому её исполнять. Но если присмотреться - оба смотрят друг на друга и молчат.

Один думает: что потеряем, если он уйдёт? Другой думает: не пора ли уйти самому?

Одному - брать. Другому - нести бремя. И непонятно, кому тяжелее.

У этого стола нет краёв - он круглый. Можно повернуть на градус - и ничего не изменилось. Но оба уже в другом пространстве. Решений вокруг - океан. Только вот выбрать сложно.

Пауза. Надо решать. Рынок не ждёт.

За этим столом нет правильных ответов. Есть двое. И выбор внутри себя. Прямо сейчас. Надо подумать, чтобы не было ошибки.

Добро пожаловать.

Channel created