παραχαράττειν τὸ νόμισμα

Этот огромный труд считался полностью утраченным вплоть до середины XVIII в., когда в тени горы Везувий было сделано замечательное открытие. Знаменитое извержение 79 г. н.э. похоронило города Помпеи и Геркуланум под слоем пепла. Во время раскопок в Геркулануме были обнаружены остатки большой виллы со множеством ценных вещей, в том числе с обширным собранием папирусных свитков. Эта вилла, теперь известная как Вилла Папирусов, по-видимому, принадлежала Луцию Кальпурнию Пизону, тестю Юлия Цезаря...

Непрерывность и жизнестойкость греческого на протяжении 28 задокументированных веков — внушительное историческое явление, вызвавшее к жизни красноречивые высказывания Гиббона, миссис Браунинг, профессоров Джебба, Блэки и Фримена <...>. Для зрелого исследователя всеобщей истории это вдохновляющий и знаменательный факт. Какой восторг испытываешь, читая в Афинах свою первую греческую газету и заметив, что почти 5/6 всех слов на странице по ударению и написанию могли бы быть древнегреческими! Но хранители высшего образования должны проводить различия и делать оговорки, прозвучавшие бы невежливо от туриста и педантично от журналиста. Уместное в нашем случае различие состоит в том, что мы не требуем от юношей изучать греческий потому, что это «живой язык, на котором говорят по всему Леванту, богатый современной, ежедневно разрастающейся литературой и качественной прессой». У нас нет недостатка в распространенных на территориях обширных империй языках, на которых издается качественная пресса и которые полезно знать туристу и предпринимателю, но которые мы не можем изучать в те несколько лет, что отводятся бескорыстной культуре. Если мы избираем греческий, а не русский или японский, то потому, что это благороднейший язык из когда-либо сходивших с уст человека и источник самой оригинальной, самой вдохновляющей и самой художественно безупречной литературы, какую только хранит история человечества.

Язык и литература современной Греции, сколь бы ни было почтенно место, занимаемое ими среди малых языков юго-восточной Европы, не обладают ничем от благородства и красоты древнегреческого — и их изучение лишь помешает ученику воспринимать высшие качества древнего языка. Сходство новогреческого с древнегреческим сильно преувеличено. Оно исключительно поверхностно. Утверждение, что различие между ними меньше, чем между языком Чосера и современным английским, будучи частично верным по букве, совершенно ложно по духу. Безусловно, есть два новогреческих: грубый народный язык, слишком далекий от древнегреческого, чтобы нести хоть какую-то пользу, и общепринятый язык газеты и средней школы — искусственная реставрация, которая весьма удобна в практических целях, но анафема для филолога и мерзость для человека утонченного литературного вкуса. Платон не смог бы прочесть и абзаца из сегодняшней афинской газеты. Если преподаватель древнегреческого и способен читать новогреческую газету с листа, то лишь потому, что при чтении он понимает английские, немецкие и французские идиомы, переодетые в греческие словечки пресного диалекта постклассической эпохи. Ибо место тонкого и точного механизма древнего синтаксиса заняла грубая и недоразвитая аналитическая структура; исконная классическая идиоматика заменена гротескной смесью идиом и затасканных газетных метафор всей Европы; значения всех возвышенных, относящихся к духовной сфере слов испорчены ассоциациями с теми французскими или немецкими эквивалентами, которые подбирает им читатель: κόσμος, к примеру (тень Пифагора!), смешавшись со французским monde, означает peuple. Закрепить в сознании юного ученика ассоциации этого гибридного жаргона — значит навсегда закрыть ему доступ к совершенной чистоте и правильности более древнего языка.

И ради какой же образовательной цели мы наносим этот вред? Чтобы было легче усвоить несколько слов, которые при надлежащей тренировке ученик выучил бы в классе сам. Это и это одно придает хоть какое-то правдоподобие тезису, что древнегреческий должны преподавать как живой язык сами греки. Аргументы в пользу новогреческого самого по себе выдвигаются лишь pro forma или в силу доброжелательного, но неразборчивого патриотизма. Число тех, кому действительно понадобится говорить или прочесть книгу на новогреческом, ничтожно. Все образованные греки говорят по-французски или по-английски. Но иным кажется, что ныне принятая система обучения не позволяет по-настоящему овладеть древнегреческим, и они питают смутную надежду, что благодаря методам, применяемым при изучении новых языков, этот университетский Фетиш станет менее страшен.

Вопрос произношения на самом деле маловажен. Однако поскольку его постоянно выдвигают на первый план в этом споре, обойти его вниманием нельзя. Филологическую сторону вопроса мы разбирать не будем. Общеизвестно, что мы не знаем, каким в точности было произношение Софокла или Демосфена. Среди филологов есть также небольшое расхождение во мнениях относительно того, когда именно вошли в употребление гласные звуки, характерные для новогреческого. Но большинство согласны в том, что произношение, описанное во введении к грамматике греческого профессора Гудвина, гораздо ближе к речи древних, чем то, что мы слышим в Афинах сегодня. Тезис, что это произношение приятнее на слух, вероятно, сочтут не более чем делом личного вкуса и привычки. Я слушал лекции о греческих трагиках в Афинском университете и свободно общался там со студентами-филологами. Ни разу не довелось мне встретить студента-грека, который обладал бы хотя бы минимальным чувством словесной мелодики греческой поэзии и был способен читать Пиндара и Эсхила метрически. Невозможно отрицать, что однообразие новогреческой фонетики серьезно обеднило бы (если не уничтожило вовсе) музыку гласных обертонов беглой греческой речи. Впрочем, как я уже сказал, произношение — вопрос второстепенный. Если новогреческий действительно обладает большой внутренней образовательной ценностью или значительно облегчает овладение древнегреческим, по-видимому, нам следовало бы отбросить наши личные пристрастия и смириться с утратой богатых гласных созвучий Гомера, Пиндара и Эсхила. Поэтому подлинный предмет спора заключается в ценности новогреческого языка.

Трудно не посочувствовать образованному греку, наблюдающему, как язык его предков мучительно, но безрезультатно преподают чужеземцы, чье произношение бьет по его слуху странным варварским диссонансом. Легко понять и наивный энтузиазм пожилого путешественника, чей греческий уже покрылся ржавчиной, когда он c благоговейным изумлением открыл для себя, что дети и извозчики свободно говорят на том, что по простодушию казалось ему таинственным наречием, которое он так и не освоил за годы мучительной зубрежки.

Эти заслуживающие уважения чувства английского путешественника в Греции и греческого в Англии или Америке в последние годы не раз находили выражение в обращенных к образованной публике призывах принять новогреческое произношение и преподавание греческого как живого языка силами уроженцев Греции. Национальные чувства и неподдельный энтузиазм, касающийся лучшего, что есть в духовной сфере, пронизывающие эти призывы, делают борьбу с ними неблагодарной задачей, особенно когда они столь сдержанны по духу и достойны по форме, как статья об обучении греческому как живому языку в октябрьском номере журнала The Forum. И все же остающееся без ответа распространение ошибочного мнения в вопросах образования всегда небезопасно в стране, управляемой в конечном счете общественным мнением. Если преподаватели греческого будут молчать, есть опасность, что рвение какого-нибудь внезапно уверовавшего попечителя или ректора приведет к дезорганизующим экспериментам в греческих департаментах наших школ и колледжей, и без того пребывающих в непростом положении. Поэтому будет не лишним, если кто-то, знакомый с обеими сторонами вопроса, ясно изложит факты по поводу того, в каких взаимоотношениях состоят древнегреческий и новогреческий, а также по поводу образовательной ценности последнего.

И прежде всего позвольте мне разделаться с argumentum ad hominem, часто затрудняющим обсуждение этого вопроса. Сторонники этой реформы говорят, что противодействие ей продиктовано привычками и интересами преподавателей греческого, не знакомых с новогреческим произношением и приверженных ошибочной традиции.

Но факт состоит в том, что немалое и растущее число американских профессоров греческого учились в Афинах — и тем не менее отвергают эту так называемую реформу en connaissance de cause. Одно время я говорил на новогреческом и до сих пор способен понимать лекции на этом языке. Мое нежелание слышать новогреческое произношение в наших аудиториях объясняется попросту тем убеждением, что оно ненаучно, неприятно на слух и что введение в изучение классического греческого языка его новогреческой формы не дает никакой выгоды, которая могла бы компенсировать эти недостатки.

Будучи человеком гуманитарным, но никогда прежде всерьёз не изучавшим древние языки, я долгое время воспринимал древнегреческий как своего рода маркер избранности, как нечто, способное украсить красивым словом или цитатой и без того внушительную речь. Что-то весомое и безусловно авторитетное, но едва ли доступное простому смертному: логос — это ни в коем случае не просто слово, а агапэ, конечно, совсем не то же самое, что любовь.

Когда же я сам нырнул в изучение языка, он открылся мне с совершенно другой стороны — со стороны жизни, огромной пластической радости, бесконечного удивления перед человеческой способностью говорить, спорить, острить, рассказывать истории и думать о последних вещах. И речь здесь вовсе не только об «истоках» европейской культуры: истоки могут принадлежать абстрактному прошлому, тогда как дошедшие до нас античные авторы для этого слишком живы и блестящи.

Несмотря на несомненную морфологическую и синтаксическую сложность древнегреческого — кажется, что одной его морфологии хватило бы на три-четыре современных языка, — путь к этой радости вовсе не так долог, как может показаться. Уже через полгода с небольшим можно вполне читать в оригинале некоторых античных лириков, а через девять месяцев — начинать читать тексты на койне. Моим первым целиком прочитанным древнегреческим текстом стала небольшая, но остросюжетная и смешная книга Ионы.

Я изучаю древнегреческий чуть больше года. За это время мы со Стасом, помимо учебных текстов, успели понемногу прочесть Мимнерма, Анакреонта и поздние анакреонтики, Тиртея, Архилоха, Эзопа и многое другое. Самостоятельно я прочёл захватывающую речь Лисия «Об убийстве Эратосфена», а также отдельные фрагменты Евангелий и апостольских посланий.

На этом пути нужны проводники и друзья, и Станислав — именно такой проводник. Он не только учит грамматике, к которой относится с аскетической серьёзностью, и в случае греческого это совершенно необходимо, — но и передаёт собственную любовь к предмету.

Учитель — это не только тот, вместе с кем можно продвигаться вперёд, но и тот, кто показывает, ради чего стоит идти. В изучении греческого, как и в любом настоящем деле, нужны смелость и любовь. И если в какой-то момент своих становится недостаточно (а на длинном пути, как нас учит Ксенофонт, случаются тяжёлые переходы), их можно занять у Станислава.

В общем, если вам хочется инвестировать в неутилитарную радость (а только ради неё, на мой взгляд, и стоит жить), древнегреческий окажется вполне надёжным вложением, а Станислав — отличным проводником.

В его парафразе ход мысли Платона извращен настолько, что если бы я захотел взяться за его критику, мне пришлось бы противопоставить каждому предложению Зуземиля все сказанное мною выше и прежде всего собственные слова Платона. Bonitz Η. Platonische Studien, 1875. S. 159.

Мы почти не касались эстетических и моральных преимуществ изучения классики и не будем сейчас углубляться в это. Нынешнее поколение не испытывает интереса к подобным доводам — у большинства его представителей сперва нужно пробудить интерес, прежде чем взывать к их разуму. Для широкой аудитории эта тема уже затерта до дыр, и раскручивать еще сильнее ее небезопасно. Профессиональный же классик не нуждается ни в каких оправданиях своего призвания <…> Мы охотно уступаем всем то право, на которое притязаем и сами, а именно право стремиться к знанию ради самого знания. Даже отстаивая право классики на то, чтобы быть средством и целью образования одновременно, мы не считали нужным брать пример с тех, кто рад разбить прекрасные статуи античности, чтобы скормить их своим известковым печам и возвести собственные стены. Мы не утверждаем безапелляционно, что «старое лучше». Мы не испытываем никакой враждебности против естественных наук — и, если необходимо, заручившись лучшими методами преподавания, охотно предоставили бы им больше места. Но мы не намерены отказываться от классики или какой-либо ее органической части ради преподавания чего-либо другого. Она составляет не просто часть, но орган всего высшего образования — не μέρος, но μέλος. Без этого органа всякая образовательная система неполна, любой ее план увечен. И если мы уже утомили читателей, то просим (в оправдание этого эссе по вопросу, о котором велось столько споров) их вспомнить: подобные рассуждения время от времени становятся необходимы, а возвращение к старым путям при обновлении старых укреплений в текущих обстоятельствах более чем уместно. У нас, южан, мало чего осталось, кроме нашей системы высшего образования. Наш долг — встретить наступление, которое на нее ведется и которое составляет часть грандиозного замысла сокрушить всякое индивидуальное развитие, заменив его однородной централизацией. Силки уже расставлены, уже натянута «широкая сеть порабощения», чтобы затянуть все учебные заведения страны в петли уэст-пойнтской системы. Через несколько лет министр народного просвещения направит своих сержантов превращать свободных граждан нашей республики в пассивные орудия громадной центральной власти. Понятно, почему занятия классикой, пробуждающие так много искренних сомнений относительного нынешнего положения вещей, следует оттеснить на задний план, чтобы одним лишь мечтателям осталось думать о чудесах, сотворенных греческой автономией, и о великом горе, ставшем ценой римского единства и причиной гибели Рима.

Еще одно упускаемое большинством из виду преимущество той дисциплины, которая сопутствует изучению классической словесности, — это неопределенность достигаемых результатов. В искусстве интерпретации, в критике, в синтаксисе, в этимологии мы сталкиваемся с бесчисленным множеством проблем, допускающих лишь более или менее вероятное решение — точно так же, как в повседневной жизни мы часто вынуждены действовать, располагая лишь неполными сведениями, и грубо наводить мост через провалы на нашем пути, а то и вовсе смело перепрыгивать через них. Изучающий классику приучается балансировать между вероятностями и, что еще важнее, воздерживаться от суждения, признавая невозможность окончательного решения. Такая тренировка служит благотворным противовесом природному догматизму юности и неопытности <…> На это можно было бы возразить: даже если филология и предоставляет средства для такого воспитания, само оно встречается редко. Однако причиной тому недостатки метода: мы не отрицаем — более того, мы настойчиво утверждаем, — что наш метод нуждается в коренных преобразованиях. Если же нам продолжат возражать, что обычно филологи в своих сочинениях предстают самыми догматичными из людей, то это не потому, что они изучают классику, а потому, что они классику преподают, ибо преподавание чревато большой угрозой для того смирения и недоверия к себе, которые необходимы для высочайших интеллектуальных свершений.

Восхищаясь ценной тренировкой памяти и суждения, мы не должны забывать об обвинении против классических языков, согласно которому изучение латыни и греческого сводится к монотонному заучиванию форм и лексики и механическому применению взятых наугад правил синтаксиса: великие принципы индуктивного рассуждения при этом никогда не употребляются, и если только стрекало современной науки не расшевелит ум классического ученого, он превратится в смесь попугая и осла. Ох уж это индуктивное рассуждение! Кто еще не устал от призывов к этому itque reditque viam всех философствующих болтунов?

<…> После усвоения форм — как набора жестких, застывших фактов — у нас нет никаких возражений против индуктивного метода. Скажем, изучающий латынь заучивает список глаголов так называемого третьего спряжения, образующих перфект на -i. Другой набор образует перфект на -si. Эти факты абсолютно необходимо выучить (при условии, конечно, что латынь изучается ради нее самой). Они параллельны сотням других фактов во внешнем мире, которые ученик узнает из учебника и не всегда может проверить собственными глазами. Но когда эти важные факты усвоены, пусть он понаблюдает за двумя этими списками глаголов — какие еще различия есть между ними? Глаголы с перфектом на -i имеют краткий слог основы, а с перфектом на -si — долгий. Ученик готов уже вывести правило — но тише, тише, ведь есть глаголы, идущие с ним вразрез. Тогда он смотрит их общие черты и обнаруживает, что многие из них редуприцированы, иные нет, и у этих вторых редупликация подавлена или невозможна. Так он доводит свое наблюдение до двух разных по происхождению элементов формообразования перфекта. Такое исследование, безусловно, было бы «научным», проводись оно в области естественных наук.

Что касается синтаксических «правил» — это лишь набор явлений, которыми мы должны воспользоваться, чтобы подняться к еще более высоким обобщениям. Когда ученик усвоил факты, его следует научить анализировать и комбинировать их. Вот еще один пример из латинской грамматики: «Названия городов и небольших островов, отвечающие на вопрос „где“, выражаются родительным падежом, за исключением третьего склонения или множественного числа, когда употребляется аблатив». Сначала нет необходимости говорить ученику, что упомянутый родительный падеж — на самом деле никакой не родительный, поскольку в таком случае пришлось бы сказать, что и упомянутый аблатив — никакой не аблатив, и в результате с этими аблативом и псевдо-аблативом, генитивом и псевдо-генитивом дело вообще не сдвинулось бы с мертвой точки. Но учитель может использовать нелогичность этого исключения, чтобы побудить ученика задуматься обо всем классе явлений. Почему третье склонение и множественное число так отличаются? Учащийся читает дальше и обнаруживает, что приложение к этому мнимому генитиву стоит не в генитиве, а аблативе. Затем среди форм он находит domi, которая выглядит как генитив, но им не является, и начинает подозревать, что в конечном счете генитив — не что иное, как замаскированный аблатив. Тогда он обращается к аблативу и подобным же образом открывает для себя различные элементы этого сложного падежа: и здесь перед ним тоже стоит задача элиминации, весьма сходная с наблюдением в естественной науке и задействующая те интеллектуальные функции, которые якобы дремлют при «кормлении с ложечки», характерном для зубрежки классических языков.

<...> Все это — самые бедные примеры широты классических исследований. Поднявшись в более высокие сферы классической филологии и вступив в область критики текста, мы найдем там обильную пищу для тренировки любых интеллектуальных способностей. Из спутанной массы рукописей нужно выделить главных представителей определенных семей, установить их взаимоотношения, объяснить производные формы, заполнить пробелы, восстановить исходный архетип. Сколь тщательное сравнение требуется для этого, сколь кропотливая работа, острая проницательность и способность к всеохватывающему суждению — а сколь быстрая интуиция и богатое воображение! Великий критик такого рода не может быть маленьким человеком.

Уважаемые друзья!

В июне прошлого года в рамках онлайн-курсов «Реновации» начались занятия, посвященные платоновскому «Пармениду». Медленно и неторопливо мы прочли по-гречески значительное количество текстов элейской традиции (Парменид, Зенон, Мелисс), вторую часть диалога «Парменид», после чего три месяца наслаждались комментарием Прокла. Греческий философский текст — особая вселенная, где мысль и язык настолько нераздельны и неразлучны, что до конца понять грамматику фразы можно лишь поняв ее смысл, ее логику и наоборот. Больше всего я рад тому, что у нас в ходе наших чтений сложилось небольшое сообщество филологов и философов, получающих удовольствие от этого путешествия в мир очень абстрактной, но по своему захватывающей мысли и речи. После элеатов, «Парменида» и Прокла мы решили на время уйти на просторы эллинистически-римской философии и читать Секста Эмпирика, первую книгу его «Против ученых». Она посвящена критическому рассмотрению античной грамматической традиции, грамматических учений, то бишь, опять-таки, проблеме взаимодействия мышления и языка. Если кто-то хочет принять участие в работе нашего сообщества, добро пожаловать! Конечно, очень желательно знание древнегреческого, но опыт показал, что некоторые из участников прошли с нами наш путь в качестве внимательных слушателей и собеседников даже без знания языка. Вместо фиксированной оплаты теперь на нашем курсе действует система добровольных донатов.

Нет лучшего способа понять третий акт «Горгия», чем вступить в беседу о первых принципах этики и политики в курительном купе пульмановского вагона с русским евреем-имморалистом, который настаивает, что нет места никакой морали в мире Джека Лондона, дарвиновской природы и выживания сильнейшего, мире международных отношений, американской политики и конкурентного бизнеса, а пустые слова о признании эмерсоновского «верховенства этики» — это главное заблуждение и лицемерие пуританской Америки. Если такого собеседника нельзя переубедить, что можно ему сказать, чтобы хотя бы поставить его в тупик и заставить замолкнуть? Вот проблема, которая стоит перед платоновским Сократом, когда он вступает в противостояние с Калликлом.

Shorey P. What Plato Said, 1933. P. 141.

Солнечное осеннее утро. Свежий, пряный садовый воздух струится через широко раскрытые окна, обрамленные красноватой листвой винограда, в аудиторию на первом этаже. Здесь, на кафедре — вернее, то на ней, то ниже, то и дело двигаясь вдоль рядов скамей, — стоит среднего роста стройная фигура: лицо розовощекое, но с резкими чертами, густые волосы и редкие бакенбарды, над приплюснутым носом — карие глаза, смотрящие поверх очков, богатая модуляциями речь, сопровождаемая оживленными движениями, прежде всего жестом правой руки, передающим четкое понятийное различение, — таким стоит Бониц перед моим духовным взором с тех самых дней, когда я впервые благоговейно внимал словам своего учителя. Это было в начале моего первого семестра, в октябре 1849 года, когда нашим университетским занятиям, изгнанным из старого помещения, словно оскверненного революцией, гостеприимный приют предоставила расположенная в предместье Видена Терезианская рыцарская академия, окруженная великолепным парком.

В Вене тогда было объявлено военное положение. Однако веселой студенческой жизни, пробудившейся от долгой зимней спячки, постоянные конфискации газет властями мешали столь же мало, сколь и усиленные военные патрули, обходившие город и предместья. В Австрии наступила весна духа. Cлушатели, среди которых были и зрелые люди, стремившиеся восполнить недостатки учебного плана, принятого до Мартовской революции, теперь с жадностью теснились вокруг прославленных преподавателей, большей частью приглашенных из Германии для того, чтобы вдохнуть новую жизнь в образование нашей родины. В первом ряду среди этих мужей стоял Бониц, который своими разносторонними и имевшими глубочайшее воздействие трудами заслужил имя Praeceptor Austriae.

Theodor Gomperz. “Hermann Bonitz”. Biographisches Jahrbuch für Alterthumskunde, 1888. S. 53.