Дункан замер. Слова Акселя медленно проникали в сознание, звуча будто на ином языке, смысл которого Дункан никак не мог уловить. Прежняя ярость ещё тлела внутри, но теперь сквозь неё проступало нечто другое, вязкое чувство, от которого хотелось отвернуться. Пальцы, до сих пор сжимавшие чужие волосы, начали разжиматься. Дункан опустил руку, будто внезапно забыл, зачем вообще держал Акселя. Он отступил на полшага, и только тогда заметил, как жжёт глаза.
Дункан резко втянул воздух, пытаясь подавить подступившую слабость, но было уже поздно. На ресницах выступила влага, застилая лицо Акселя мутной пеленой. Он моргнул, отвёл взгляд, однако горячая капля всё равно скользнула по щеке.
Он никогда не позволял себе такого. Даже когда друзья умирали у него на глазах, Дункан заставлял себя стоять прямо, стиснув зубы и подавив всё, что могло помешать ему двигаться дальше. Он привык принимать боль молча, потому что не видел другого выхода. Пока оставалась цель, пока существовало хоть что-то, ради чего стоило бороться, он мог заставить себя подняться после любого удара.

Но теперь рядом не осталось никого, кроме Акселя, и от этого становилось только хуже:

— Я понял, что совершил ошибку, втянув тебя во всё это.

Аксель медленно поднял руку. Движение далось ему нелегко, пальцы дрогнули, прежде чем он сумел дотянуться до лица Дункана. Холодные подушечки коснулись его щеки и осторожно задержались у скулы, едва ощутимо скользнув по влажной коже. Дункан не отстранился, он смотрел на Акселя, не понимая, что заставляет того прикасаться к нему именно сейчас. Впервые за весь разговор на лице аристркрата не было ни противной насмешки, ни отягощающего равнодушия. Пустота, ничем не сокрытая:

— Мне ничуть не жаль. Только за это, Дункан...

Аксель замолчал. Его пальцы неподвижно лежали на чужой щеке, и на мгновение показалось, что он собирается убрать руку, так и не договорив. Но затем он чуть склонил голову, встретился с Дунканом взглядом и тихо произнёс:

— Прости.