Дункан нахмурился, невольно подавшись назад, когда Аксель сделал первый шаг. Тот двигался медленно, с заметным усилием переставляя ноги. На втором шаге его повело в сторону, широкое плечо задело стену, но он лишь на мгновение опёрся о неё ладонью и продолжил путь. Шаг, ещё шаг, потом ещё один. Дункан не понимал, зачем он приближается. Неужели хочет получить новый удар? Или надеется, что близость заставит Дункана наконец услышать то, чего он так отчаянно добивался? Аксель остановился совсем рядом. Между ними оставалось так мало пространства, что Дункан мог разглядеть выступившую на его виске испарину и кровь, запёкшуюся в уголке рта. Мужчина едва держался на ногах, однако всё же приподнял подбородок и растянул губы в кривой, почти насмешливой улыбке:

— Ни жить, ни умирать мне не хочется... Кха.

Слова оборвались приступом кашля. Аксель отвернулся, прикрыв рот ладонью, и несколько раз судорожно выдохнул. Его плечи вздрогнули, а покоасневшие пальцы на мгновение сжались у губ. Когда приступ наконец отступил, он медленно опустил руку и посмотрел на оставшуюся на коже кровь:

— Не знаю. Ни глубокого сожаления, ни отчаяния у меня нет.

Сказав это, он с привычной аккуратностью одёрнул манжет. Движение вышло до боли будничным, бледные пальцы разгладили смятую ткань, но лишь размазали по ней багровое пятно. Аксель задержал на нём взгляд и чуть нахмурился, будто заметил очередную досадную оплошность, и отпустил рукав. Затем он запрокинул голову, над ними простиралрсь тёмное, усыпанное звёздами небо. Холодный свет ложился на лицо Акселя, подчёркивая болезненную бледность кожи и тени под глазами. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где отдельные звёзды терялись в глубине ночи. В его глазах отражалось их мерцание, но сам взгляд оставался неподвижным и пустым. И всё же в голосе Акселя не слышалось страдания. Он давно перебрал в уме все возможные чувства и не нашёл среди них ни одного, которое счёл бы нужным оставить при себе:

— Мне незачем сожалеть. Мои слова и поступки ничего не изменят. Они никогда не вернут тех, кого больше нет.
— Тогда ради чего всё это?!

Дункан сорвался прежде, чем успел себя остановить. Он шагнул вперёд и вцепился пальцами в золотистые волосы Акселя, резко потянув его голову вниз. Пряди скользнули между пальцами, обнажая напряжённую линию шеи. Аксель поморщился, но не оказал сопротивления:

— Ради чего весь наш путь, Аксель?! — голос Дункана дрогнул, сорвавшись почти на крик. — Ради чего все наши цели, если ты всё равно их разрушил?!

Он встряхнул его, словно надеялся вытрясти из него хоть подобие ответа. Пальцы больно впились в кожу головы подобно животному, рвано дыша, но Дункан уже не замечал ни этого, ни того, как дрожат его собственные руки. Ему нужно было услышать объяснение, неважно какое. Пусть Аксель солжёт, пусть придумает самое жалкое оправдание, какое только возможно, лишь бы перестал смотреть на него с этим безучастным выражением. Но Аксель лишь тихо хмыкнул:

— Не знаю. В какой-то момент мне показалось, что вся наша жизнь — бессмысленная трата времени.

Он снова отвёл взгляд, насколько позволяла чужая хватка, и устремил его к небу. Дункан почувствовал, как под пальцами напряглись чужие мышцы, но Аксель не попытался освободиться:

— Я нарушил обещание, — произнёс он, прикрывая глаза. — Марина, Роджер, Фредрих... Они были нашими друзьями.

Имена прозвучали непривычно отчётливо, разделённые короткими паузами:

— И все они мертвы. Я их убил, вот и вся история.

Он произнёс это без малейшего колебания. Ни голос, ни выражение лица не выдали в нём попытки смягчить сказанное. Только ветер шевельнул золотистые пряди, упавшие ему на лоб:

— Весь наш путь изначально не имел смысла, Дункан. Я надеялся, что мы не зайдём так далеко. Надеялся, что не увижу, чем всё закончится. Но ты, как всегда, остался собой, никогда не изменяешь себе.