† 𝕻𝖆𝖓𝖆𝖈𝖊𝖆

Тысячи лайков, комментариев, чужие глаза, скользящие по моему лицу, телу, образу – какая разница, что именно вы видите, если вы всё равно не способны заглянуть глубже? Я продаю вам оболочку. Картинку. Иллюзию.
И вы с жадностью её покупаете, даже не подозревая, насколько она пуста. Забавно, не так ли?
Вы отвергли меня настоящего, но готовы поклоняться тому, что я слепил из себя сам.
… И, пожалуй, это даже удобнее. Потому что если вы влюблены в маску, то значит, у меня всегда есть возможность её снять.
И оставить вас ни с чем. Включая тебя, ёбаное мудачьё и одновременно мой возлюбленный.
Вы не достойны видеть ничего, кроме этого фасада.

Кто я? Неудачник или непризнанный гений? Я бы хотел это знать. Хотел бы знать самого себя, заглянуть в свой ум, но на нём стоит огромный барьер в виде клубка моих собственных мыслей. Я был тем, кто запер самого себя, кто перекрыл себе кислород.
Я не выдержу, если неудачник здесь только я.

Моя ухмылка была фальшивой.

Я не спал этой ночью, придумывая чем бы впечатлить студентов. Я подготовил абсолютно все варианты развития, придумывал как подвести к ним, чтобы мини–суд был интереснее. Вы, жалкие ублюдки, не только позволили себе не явиться, но и, не связав двух слов, посмели оскорбить мою креативность. Возможно, я послушаю оправдания, когда вы научитесь уважать людей вокруг себя. Поломанные, непригодные для использования куклы, что подлежат утилизации. Самое смешное, что я будто бы возвратился в школьные времена. Я помню эти осуждающие десятки очей, ощущение, что обуревало меня и тогда, и сейчас. Что это? Отчаяние, разочарование, высокомерие, злость, раздражение... Ничего. Я не чувствовал совершенно ничего. Впервые. Теперь – в который раз. Эта пустота меня пожирает своей неестественностью. Я никогда не прекращаю свой мыслительный процесс, 24/7 не отключая мозг.
Люди – непонятные, ужасные существа. Потому я сделал всех вокруг персонажами, а себя – главным героем, страдающим от чужой порочности.

... Однако что если я действительно виноват? Как бы поступили великие режиссёры, сценаристы на моём месте? Возможно, обустроили бы сцену лучше, чем это сделал я сам. Я грубо ошибся. Должен был просчитать заранее, составить списки приходящих каким–нибудь образом, хоть мне и сказали, что это нереализуемая задача в связи с графиками студентов. Я должен был прочитать график каждого, изучить характеры и... Я сделаю это. В следующий раз я точно заставлю вас хлопать и восторгаться. Все мои слова – исключительно оправдания. Да, я должен заслужить внимания.
С тех пор, как ты, Ли, появился в моей жизни, я стал делать больше ошибок.

Ты был единственным, кто последовал за мной к выходу. Единственным, кто признал мои старания, труды, стремления и, в конце концов, личность. Я тоже хочу быть любимым, жажду до внимания и признания. Тоже хочу чтобы меня спрятали под своим крылышком, как это сделали Джеймс с Рейном. Барахтаюсь в этом глубоком океане своих переживаний, пытаясь найти хотя бы минимальный оплот, каплю любви к себе, но её нет. Ты явно блефовал, пытаясь разузнать обо мне большее, проанализировать меня. Кто бы знал, что дракоша попадёт в самую точку. Меня не так просто сломить, я не поддамся ни твоим манипуляциям, ни блефу, у меня уже есть способ удержать тебя. Стоит мне немного взмолить, потерпеть чуть боли, сорвать с себя маску, и ты уже растаешь. Потому что зависим от меня также, как и я от тебя. Мы в одной лодке, потому не делай вид, что являешься зверем посильнее.
Я съем тебя заживо, стоит на миг расслабиться.

Ты просто больной ублюдок, Ли Сийянь. Если я позволю тебе меня контролировать, ты задушишь меня окончательно. Я должен получить всемирное признание. Бесконечные уважающие взгляды, чтобы они ВСЕ были прикованы ко мне, похвала и комплименты, сочащаяся отовсюду, все будут желать только меня, это ведь всё по праву принадлежит мне. Я бы получил это с самого рождения, ведь идеален ещё с самых основ. Просто... Не повезло. И ты мне, сука, мешаешь. Как только это странное влечение окончится, я сразу же избавлюсь от тебя, так что наслаждайся тем вниманием и любовью, что я тебе дарю. Не думай, мол ты – навсегда мой источник безудержного счастья и трепетных эмоций.
Я просто по–детски, грешно–человечески хочу отношений, не более.

Я начал с простых фото и видео. Выкладывал их в интернет на сомнительном сайте, не надеясь ни на что, однако на меня обратили внимание. Какой я сексуальный, чистый, желанный. Пусть это и самый дешёвый источник внимания, но... Раз мою личность пока что не признают из–за некоторых обстоятельств, почему бы мне не начать демонстрировать своё тело? Нет никакой разницы, каким образом я получу внимание. Я ведь заполучу его, да? И тогда мне впервые начали отправлять деньги, хотя привязал я карту чисто из обязательства сайта. До сих пор помню просьбу о том, чтобы я вёл эфиры. И я начал. Потому что я нашёл его – способ проще. Жалкий, но работающий.
Мне не нужно, чтобы вы понимали меня. Достаточно, чтобы вы смотрели.

Кельнер наклонился к женщине у стойки и сказал, что эти двое на танцполе кружатся уже битый час и ни разу не посмотрели на время. Он говорил тихо, но в полупустом зале слышно было каждое слово. Женщина обернулась: черное платье, как у всех в этом городе, и посмотрела на танцующих пустым, неживым взглядом.
Внутри пахло пудрой, плесенью и сырой известкой. У двери кто-то курил, чёрный дым висел над полом слоями, как туман над рекой. Снизу, из подвала, сквозь щели в половицах тянуло углём, им топили печь - и этот горький дух мешался с дешёвым одеколоном

Если выйти на улицу покурить, над входом в театр горела только половина вывески: «... nzpalast». Чинить её было некому, вторую половину то ли украли, то ли снесло взрывной волной ещё лет десять назад. С тех пор никто и не спрашивал названия.
Женщина постучала пальцем по пустому стакану:
— Noch ein Glas, — сказала она, не глядя на Кельнера.
Тот не расслышал, а когда переспросил, она лишь молча пододвинула стакан. Кельнер налил виски. Она выпила залпом и снова уставилась в зал

Оркестрик из четырёх человек играл медленный свинг. Двое мужчин в опрятных, но несвежих смокингах топтались в центре зала, прижавшись висками друг к другу:

— Не думал, что вам нравится это старьё, — произнёс один, тот, что вёл. Второй шёл за его рукой, как сомнамбула, отставая на полтакта.
— Просто я уважаю культуру. Кстати, у вас съехал галстук, поправьте
— Зачем? Вечер всё равно кончится

Со стороны казалось, что они просто мнутся на месте:

— Скажите, вы всегда танцуете с закрытыми глазами?
— С вами — да.
— Почему?
— Меньше видишь - больше чувствуешь. Вам не кажется, что в этом зале слишком много лиц? И все чего-то хотят

Ведущий сделал два шага вперёд, увлекая партнёра в такт мелодии. Тот лениво приподнял уголки губ.

— Когда люди чего-то хотят — это нормально. Хуже, когда им ничего не нужно. Такие ходят по краю, ни к чему не привязанные
— Вы обо мне?
— Я вообще о людях. Но если вам хочется...

Он опустил ладонь чуть ниже, на лопатку, чувствуя под пальцами тепло чужого смокинга. Дорогая ткань. Слишком дорогая для этого заведения:

— Вы всегда так откровенно щупаете?
— Нет, просто проверяю вас. А то вы выглядите, будто мертвец
— Кто знает. Может, я и есть.

Скрипка тянула густую мелодию. Мужчина наклонился к уху партнёра, но так и не коснулся губами:

— Почему вы согласились?
— На танец?
— На всё
— Мне скучно.
— Скука — опасная штука. С неё начинаются войны
— А ещё с неё начинаются романы.
— Вы путаете. Романы рождаются из отчаяния
— А что для вас отчаяние?

Мужчина сделал выпад, и второй прогнулся в его руках, едва не коснувшись волосами пола:

— Отчаяние начинается там, где ты веришь, что кто-то другой может тебя спасти

Партнёр усмехнулся:

— Я не верю.
— Тогда зачем вы здесь?
— Я же сказал, мне стало скучно.
— И всё?
— И ещё мне нравится, как вы меня держите. Крепко, но без синяков, теперь это редкость. Сейчас все боятся лишний раз прикоснуться
— Конечно, все боятся, что сломают. Но люди не ломаются от ударов.
— А от чего? — он прильнул к чужому лицу, но глаз не открыл.
— От слов, ожиданий. От чужой лжи и гнили...
— И часто вы ошибались?
— Реже, чем вы думаете.
— Вы не даёте людям надежд?
— Я не позволяю надеяться себе.

Партнёр притянул его к себе. Теперь они стояли вплотную, но ни один не смотрел другому выше носа:

— Знаете, что я понял?
— Что?
— Вы жестокий человек.
— Я вам что-то сделал?
— Нет. Но я вижу, как вы ищете, за что бы уколоть
— Вы ошиблись. Я смотрю на вашу родинку под ухом. Она вас красит
— Врёте.
— Конечно. Это же танец, Begleiter

Рука опустилась на ножны и вытащила сухое, холодное лезвие. Это был подарок Ронина Тогами, когда тот впервые преподнёс ему Кэссё. Этим лезвием Тогами тогда пролил свою первую кровь. Он провёл большим пальцем по лезвию, ощущая холод металла. Эта катана была последним ощущением теплоты в его жизни:

— Когда клан пал, — он усмехнулся, — когда последний луч солнца захлебнулся кровью на ступеньках... знаешь, что я сделал? Я подобрал грязь с отпечатком твоего сапога и положил в нефритовую шкатулку, предназначенную для императорских даров. Когда я открываю её, то вдыхаю этот запах. Запах победы. Твоей победы

Тогами сжал кулак на лезвии, будто хватаясь за невидимую руку. Кровь сочилась сквозь пальцы, но он даже не дрогнул лицом:

— Ты лишил меня имени. Ты превратил мою родословную в удобрение для рисовых полей. Моя мать была поэтессой, Ронин! Она слагала танка о цветении сакуры, а ты скормил её пальцы псам! Я должен испытывать только одно желание - вспороть тебе живот и смотреть, как жизнь покидает твои наглые, лживые глаза. — Рука продержалась ещё пару секунд, прежде чем отпустить кровавое лезвие: — Ты сделал меня своим лучшим учеником. Я репетировал то, как убью тебя, я довёл технику до абсолюта

Тогами внезапно замер. Тишина нарушалась только ливнем, бьющим о камень всё сильнее и сильнее, стирая кровь. Лицо Тогами вновь вернулось в то холодное, лишённое эмоций состояние:

— Но когда я представляю, как моя сталь входит в твою плоть... Меня тошнит от страха, ведь это мгновенье положит конец всему. Понимаешь? Не станет тебя - и исчезнет тот я, который просыпается в холодном поту, вспоминая твой силуэт. Ты - моя болезнь, Ронин. Если я убью тебя, я выздоровею и стану просто... Никем. Мелким чиновником с мёртвыми предками. Ронин, я не хочу выздоравливать. Я хочу, чтобы эта грязь, эта «любовь» ржавчиной разъедала мои внутренности вечно. Я хочу носить тебя в себе, как гнойник, и чувствовать, как он пульсирует при каждом ударе

Дождь шёл уже третий час. Капли равномерно били по ржавой металлической крыше, и этот цокающий звук заполнял всё пространство. Святилище стояло на самой окраине бывшего клана Курогами, там, где дорога превращалась просто в мокрую колею
Внутри пахло мокрым пеплом и гниющим деревом. Чуть сладковатый запах витал в воздухе, будто здесь когда-то жгли письма.
Слова на алтаре уже давно стёрлись. Тогами провёл пальцем по грубому камню, выводя трещины в подобие слов:

«Aka no ito»

Чистое, белоснежное кимоно опустилось на слежавшуюся, липкую пыль. Тогами положил сначала ладонь на алтарь, а затем и свою голову, прижимаясь щекой к бугристому камню. Капли падали на его волосы, оставляя грязные разводы на идеальном одеянии. Но Тогами продолжал обнимать этот алтарь:

— Знаешь, что я помню лучше всего? — обращался он к храму. — Не крики собственной матери, не лица людей, омрачённых кровью. Я помню, как блестели твои глаза, когда лезвие катаны протыкало плоть. В них не было злобы, в них был... Восторг? Или это я додумываю, чтобы очеловечить чудовище? — На лице Тогами приподнялись уголки губ: — Нет, ты никогда не был чудовищем, Ронин. Ты был хуже. Ты был абсолютно, непроизвольно прекрасен в своей жестокости

Грохот двери о стену ввинтился в череп. За ним последовала чья-то жесткая рука, пальцы нашарили корни волос на затылке, вдруг сжались и дернули вверх:

— Почему ты всё ещё здесь? — голос раздался над ухом, но смысл его дошел, как сквозь толщу воды

Ноэль не сразу поднял взгляд, а когда же поднял, то увидел искаженный перспективой подбородок и напряженные желваки. В этом дрожащем от ярости силуэте трудно было опознать кого-то близкого. Ноэль давно перестал различать в этом лице что-то, кроме усталости, превратившейся в сплошной мышечный спазм. Голос друга всегда существовал на слишком высокой частоте, слишком быстрый и громкий, чтобы его можно было выносить без ущерба. Ноэль научился включать алгоритм - говорил то, что тот хотел услышать: «Сейчас встану» или «Ещё минуту»

Рихтер никогда не ждал этой реакции. Его пальцы сжались сильнее, причиняя боль, которая только подчеркивала бессилие тела. Рихтер поволок его, и комната поехала вбок. Тело, лишенное каркаса, стекало с кровати, собираясь складками. Рихтер шлепнул его о стул, и жесткая поверхность с грохотом приняла этот вес

На столе стояла тарелка. Серовато-белая масса, подернутая глянцевой пленкой остывшего крахмала. Рихтер всё еще держал его за волосы, фиксируя голову. Свободной рукой он сжал затылок, направляя:

— Ешь.

Ноэль качнулся. Сигнал от мозга к руке затухал в плече, так и не дойдя до кисти. Ложка лежала рядом, не имея к нему отношения. Он издал горловой звук, набор слогов, который должен был стать «я не хочу», но вышел скомканным. Рихтер выдохнул сквозь зубы:

— Я сказал: ешь.

Ноэль поднял глаза. Зрачки Рихтера, узкие, собрали в себе всю зелень радужки и всю его злобу. Дом был вымыт, посуда стерильна, тело Ноэля насильно приведено в санитарное состояние, и всё это требовало времени, которое Рихтер выкраивал из собственной жизни. Ноэль прочитал в этом взгляде усталость от присутствия предмета, отнимающего силы. Уравнение, в котором Ноэль был единственной лишней переменной.

Кулак сжался на затылке. Лицо встретилось с холодной кашей, крупинки плотно забили ноздри и ресницы. Рихтер сделал несколько круговых движений, вдавливая затылок, под этим давлением рот раскрылся непроизвольно, заполняясь вязкой, безвкусной массой. Челюсти заработали рефлекторно, перемалывая субстанцию, Ноэль не сопротивлялся, потому что сил на сопротивление требовалось куда больше, чем на то, чтобы просто позволить этому случиться