Под сводами песчанника, за стойкой я радость распалял густой настойкой. И с каждой стопкой все желтей горели спички под голубым крылом настоечной "Синички".
Бартендеру с галантными усами я говорил, что есть под небесами другие заведения, в которых вскрывают ломом чакры, веки, поры.
Я, раз за разом опрокидывая рюмку, напоминал себе с воспоминаниями сумку... И растекались перед пьяными глазами черты бартендера с галантными усами.
И моя верная, прекрасная подруга была началом и концом чудного круга. Вела меня, забитого в кавычки, из под крыла настоечной "Синички".
Ты читала мне Майн Рида и "Джейн Эйр", и слова замирали в отражении твоих очков. Воспоминания, как китайский веер, остаются на фотопленке моих зрачков.
Просыпайся, милый, собирайся в школу... Мама, мне снова десять, и я не ранен! Я снова восхищаюсь игрой Машкова в "Ликвидации" и учусь на улице новой брани.
Мама, вернутся бы... Жаль забыл дорогу, да и дверь в квартире теперь другая. Я свою обустраиваю теперь берлогу, но тебя не забуду моя дорогая.
А созвездия толкались на черном небе под призыв иерея, ламы, муллы и рэбэ... И луна отражалась в заглохших клумбах, в очертания их, засыхающе-грубых.
И бродил бестелесный, нездешний дух, забирая тепло, усыпляя последних мух. И звенели, зависнув, под потолком слова испаряясь последними каплями пота со лба.
Не нравлюсь я VOINOVPOETRY. Ну и ладно. Я - не пряник тульский и не красна девица, чтоб всем нравиться. Хотя, конечно, жаль - товарищи из "Собаки", безусловно, стоящие поэты.
А вот так когда-то писал о Родине. Хорошо, когда есть возможность сравнить себя сейчас с собой 2 года назад.
Мы все мечтали в детстве, не так ли? Кто-то о бескрайнем космосе, кто-то о пентаклях на обоих плечах, кто-то о тентаклях, пристрастившись к японской культуре, а кто-то - о закуске, утонув в одеколоне и политуре.
"Внатуре" тогда и сейчас слышится чаще, чем доброе слово праведника. Я-то ладно, я - глух и нем, ем лапшу с ушей, и добровольно сдаюсь в плен своей необъятно любимой Родине, ибо мои сердце и душа навсегда ей отданы.
За меня не давали ни табун лошадей, ни отару овец. Меня, собственно, как и вас, воспитали мать, отец и брат. И я безумно рад, что дикие вопли гуннов мне ближе и роднее, чем речи умных людей, плюющих под ноги, с чашечкой кофе рассуждающих о Канте, Кандинском и Иоффе,
и что шестую часть третьей от солнца планеты, которую тысячу лет воспевали титаны-поэты, не опускаясь до мудрых и непонятных речей, я называю своей.
И, может быть, я умру, задыхаясь в крови и блевотине, но последним криком любви будет имя свирепое Родины.
Бездушное ничто в простой оконной раме лежит разбухшим брюхом, глотая тёплый бром. Достану телефон - звонок от папы с мамой. От брата нет звонка. Перезвоню потом.
Текут беззвучно, вяло ноябрьские тени по стенам мокро-серым от черепичных крыш. Гудит между висков, как будто я - Есенин. Но не Есенин я, не бледен и не рыж.
Я - крез, и в телефоне есть номера простые. Есть мама, папа, брат. Есть тёща и жена. Есть кумовья. Коллеги. Какие-никакие друзья. Однако "книжка", по-прежнему, скромна.
В один из вечеров, ноябрьски холодных, в час просветления, ночного rendez-vous. возьму я телефон, домашний, старомодный, и по знакомым номерам, как прежде, позвоню.
