Свинцов и его Ва

М. А.

Снежинкоколесо
квадратно для сцепленья.
Я высмотрел его
углом особым зренья.
Я наискось летел
и чрезвычайно быстро
и чувствовал предел
обыденного смысла,
впрягалось колесо
квадратное от сути
в повозку, как лицо
в проспект, меня несущий,
а в ней расселся – ох! –
межглазья промежуток,
сухой, холодный вдох
в пустейшей из маршруток
в космической метле,
и космос бел, как ужас;
подобен был юле
мой искосок, был сужен
до точки, и она
лицу была подобна,
вертевшемуся на
паденья жидких рёбрах,
из каждого из них
благоуханный призрак
отмашкою возник
и тут же растворился;
сложилась у ворот –
фонарь из оригами –
карета-снегоход
под глаз моих педали,
и оказалось… – снег.
Мои диагонали
скрестились, закоснев
меж линий у спирали,
лишь точкою лица
зияя в перекрестье,
в проспекте без конца,
вдоль вечного предместья.

На второй снег.

На чёрном воздухе, как в пиксельной игре,
Снежинки белые, как будто бы зажато
На крестовине «вниз» под пальцем у бомжа,
Случайно умершего в этом ноябре,
Ползут, как выводок в песке черепашат,
Но белых, как из извести, на чёрном,
Что твой inside, my dear dead, никчёмных,
Таких, что их вот-вот удочерят.
Короче, я под этим подо всем,
Стою грибком из Марио, мигая
Бездейственно… И это всё – такая
Игра, где всё совсем не насовсем…
В комбинезонах, Вейдером дыша,
Придут однажды ЭТИ, и бомжа,
К примеру вот, отнимут от геймпада –
Засыплет кладка тетрисная Русь,
А может я, мигнув, не размигнусь,
И снег, как был, так и продолжит падать
На чёрном воздухе, как в пиксельной игре,
Не то рывки, не то сплошной завесой,
И так и будет кто-то из подъезда
Под ним вставать веками во дворе.

Чижик-пыжик, где ты был?
Я всегда тебя любил.
Ты порхнул, как спичка,
и пропал по-птичьи.
На Фонтанке был фонтан,
а теперь там пыль одна
под метлою-ветром,
и тебя там нету…
Я искал тебя везде,
в жёлтом доме на крючке,
и стоял на крыше,
где однажды ты же.

Я кричу тебя: «Чирик!..»,
проплывая тучу лиц
в ломке, будто в лодке,
как сквозь стопку водки.
В небе только самолёт…
и за ним, как день, ползёт
чижий хвост гармошкой…
Где ты, мой хороший?..

Вдоль дорог в один конец
птичьи тушки без сердец –
выложил некро́лог
вышний орнитолог.

«Жар-белка и шрам-стрелка»
Холст, масло, 25x30, 2024

«Милости хочу, а не жертвы?..» Мф.

Посв. Мишане Андрюшенкову и Амирке Фахрутдинову

Мы ходили, голосили, трахали и лузгали
эти звёзды над Россией, дурачки безусые,
мы любили, будто маму, но любовью язвенной,
мы умрём однажды рано, но пока рассказывай,
дурачок, как в этом мире тяжко жить контуженным,
как во граде, саданувшем, разглядел жемчужины,
как куда-то провалился, крепко стиснув облако,
как биток настукал клапан сердца одинокого.

То ли в небе, то ли под, ноги подволакивая,
мы идём; тумана жмёт воротник каракулевый –
в горле комкается кровь, абсолютно круглая,
и расходится любовь волнами вокруг неё.

Вот, с эсеркою эсер,
выше с сэркою спит сэр,
с Богом спит Богиня
аккурат над ними,
спит со странником страна,
а со станом – Сатана
этажом пониже,
и вокруг – они же.
Знойно спит с печалью печь,
а с пищалью спит картечь –
всякое спаньё ведь
можно уподобить.
Спит с нагайкою наган,
с тарантайкой таракан:
проволоки-лапки
и рессор лопатки…
Только солнышко не спит
и до ряби в них глядит
чёрными очами,
воздух озночая,
а на ве́ках, как в альков
убиенный облаков,
спит, обняв апокриф,
лунный иероглиф.

Попрыгунчики не успеют даже увязнуть в свежем асфальте,
станут резиновыми лепёшками, почернеют, запахнут.
Если мимо закатки в экзальтации собираешься прогуляться,
отдавай их мне, и я сберегу для тебя их за пазухой.

Знаю, мимо закаток в закаты ныряют, будто бы попрыгунчики,
бордовые солнца, и так же естественен мимесис,
как и то, что я после всего сберегу те их,
не сомневайся, моя попрыгучая миссис.

А если тебя закатает, и ты станешь дорожною кучкою,
я пойду до ларька, что на улице Космонавтов,
и сгружу в аппарат-за-пятак-выдаватор твои попрыгунчики,
чтобы он выдавал тебя по кусочкам обратно:

в кольцах, как у Сатурна, прозрачным с морским коньком,
оттолкнувшимся от ладошки – шасть по высохшему асфальту…
У таджиков на стройке обед бутербродами с молоком,
и рядом асфальтоукладчик, становящийся вдруг хрустальным.

📖Рецензия на «Праздники» Романа Михайлова

Автор Тимофей Свинцов
книжный обозреватель, филолог и сотрудник книжного https://t.me/oldweirdnerd

Хочется поговорить о времени, об особой темпоральности михайловских текстов, в сюжетных коридорах которых снуют сказочно-терапевтические сквозняки забвения, а в комнатах-саркофагах живут колдуны, мертвецы и друзья детства, они же – праздники. Склеим же из этих осколков… к примеру, лучезарного дракончика, кентавра или ангела!.. Но давайте по порядку, каждому временному потоку – по раструбу. 

( полная статья по ссылке https://telegra.ph/Prazdniki-Romana-Mihajlova-marshrutizaciya-vnutrennego-Tibeta-09-29-2 )

Время двустороннее, как палка,
и стотыщстороннее, как солнце,
если ей пошерудить изнанку,
если ничего не остаётся.

Вагонетка катится по венам-
рельсам, приземляется в ладошку,
и обратно *вжик* по параллелям,
как на джинсах молния-застёжка.

Я взлечу, себя не признавая,
и джинсы́, как лепестки, лоскутья
облетают ноги-разногласия;
словно в бризе волосы с них вьются.

Задрожу, втекая в светотень, я,
и узлы у памяти на стыках
тают в немоте прикосновения,
как ледышки в форме слова выхос.

📖Рецензия на «Доску Дионисия»

Автор Тимофей Свинцов, книжный обозреватель, филолог и наш сотрудник.

Полгода назад в издательстве Individuum, став локальной сенсацией, был издан роман Алексея Смирнова фон Раух, детектив, как его тут же окрестили в прессе, о советских спекулянтах иконами. Известный ранее как художник, основоположник магического символизма и как эссеист, в среде почитателей третьего авангарда, Смирнов фон Раух обнаруживается как первоклассный романист, фасетчато запечатляющий советский мир, через который сквозит вечность.

О способах расшифровки посланий из вечности в романе «Доска Дионисия» мы и поговорим в настоящей статье (полная версия доступна по ссылке) https://telegra.ph/Doska-Dionisiya-Alekseya-Smirnova-fon-Rauh-poistine-volnyj-kamenshchik-09-04

Он принадлежал, по-видимому, к той удивительной породе русских чудаков, которые всегда составляли гордость России. Чудаки — это люди, делающие все по-своему и имеющие обо всем собственные представления. Вообще, чудаки — это в своем большинстве люди одинокие и инициативные. В ее области истории чудаки совершили массу полезного: составили коллекции, библиографические и генеалогические картотеки, написали тома неоценимых мемуаров. («Доска Дионисия»)

Сегодня мы получили поставку от Individuum, предварительно заказав больше экземпляров романа. В первый раз его разобрали очень быстро!

Читайте книгу и делитесь вашими мыслями о ней🤍

«Если виниловый проигрыватель – для меня,
то, наверно, виниловый выигрыватель – для тебя…» –
так я думаю, стоя в огромном, бордовом излёте дня
с футляром под мышкой, какой-нибудь хлястик на нём теребя.

Подъезжает автобус, воздуха расковыривая желе –
в нём, как в советской плёнке – подрагиванье ресниц,
я меняю пластинку с Аббой на заведомо несчастливый билет
у водителя, чей маршрут никогда не имел границ.

Я даже не гляну в цифры, опять предреку войну,
скомка́ю и выброшу или сложу в карман…
«Патефон с нофетапом, – думаю, – в сплетении потому
образуют свечение, что дорога всегда одна,

хоть и встречные полосы…» «Восемь» из неоновых бус
на стёклах – сплошь лобовых – заменяет любой портрет,
магнитола поёт во все стороны, и я монотонно бьюсь
о стекло, маскируясь в дожде бесконечность лет.

Полярна ночь. Как хочешь понимай.
Срастаются созвездий переломы,
по образу-подобию Его мы,
калечного, и вывихнули рай
земной, и я принёс Ему в авоське
двенадцать апельсинов и лимон,
чтоб интенсивней складывался Он –
ещё с тобой увидимся авось мы,

но здесь… – и я завис над зпт.,
затем что здесь, хотел бы я добавить,
обрыв и путь тождественны… тебя ведь
всё это не касается, тебе
ещё смотреть, как Он идёт по крышам
играть в футбол – и слава же Ему, –
сложившийся, а я не доживу,
поскольку, как ты помнишь, ненавижу.

Открываем таланты, знакомим с командой и делимся впечатлениями!


Мы запускаем новую рубрику «рецензии» вместе с нашими прекрасными книжными сотрудниками 📖 Гордимся! Ребята не только много читают и классно делают книжные подборки, но и проникновенно пишут.

Первую рецензию на «Винету» Олега Юрьева (SOYAPRESS) представляет Тимофей Свинцов, книжный обозреватель и филолог.

Да, 90-е явили множество новых стратегий существования, но лишь немногие крестики на пиратских картах означили клад, а не прицел. 

>> Прочитать статью полностью можно здесь https://telegra.ph/Oleg-YUrev-Vineta-Vospominanie-o-tom-Peterburge-08-04-3

Он – Веня из «Винеты» – очень характерный, конечно, для эпохи ранних нулевых персонаж, еврейский интеллигент, с жажды наглотавшийся книжек, иногда сомнительного свойства, успевший поспекулировать и напрочь разочароваться в жизни…

Короткая любовь, как вспышка СПИДки,
в окне у электрички, будто спит кит,
брюхаты от надавливанья пятна
по принципу – большое в необъятном.

Когда гремит коррида, укори нас,
священный бык с рекламою доритос,
за то, что мы потрём периферии,
как дворники зимой автомобили.

Ты в простеньком, со штопанною спинкой,
на набережной Дома, – неусыпно,
вернее сонно, туловищем тающ
и кверху брюхом, хоть млекопитающ,

наш Дом плывёт, черты неразличимы –
твой профиль снова – парафраз мужчины,
нажи́тый им метлою на полставки…
И жизнь – не что иное, как фальстарты

и марш-броски за элькой уходящей –
не догоняя, эйкаю, пропащий…
И вторю эху, кутаясь Ионой
в него – с хвостом луны пристанционной.