Спасибо замечательному «журналу на коленке» (Стасу Мокину и Степану Самарину) за публикацию. Пишу «Интеллигентские бормотания» – не засвечивая, в их рамках – цикл «Моя маленькая лотманиана». Сегоднянаписалось наиболее симпатичное, делюсь:
«Усы вообще-то причиняли Ему беспокойство»
Борис Успенский
То были ведь консервные усы, что над тушёнкой душ в плену жестянок невежества нависли – да простят их за это иль за шкварки колбасы, бриллиантовым колье семидесятых сверкавшие на солнце чрез усы –
всё те же, да, что сводят окоём, как выяснилось, к ГОСТовскому знаку, я дал ему, как клетчатось пиджа́ку, уверенности некогдашней в нём, марки́руя колбасную поджарку, ведь что им всем во имени Твоём?
«Ты увидишь, как заслезятся его глаза, не потому, что не плакать уже нельзя, нет, а потому что его глаза покусала помойная муха, так что лишнего не горюй – такие уж времена»
Трагикомическая фантазия на тему похищения русского слона из зоопарка — словно «Бобо» Горалик (признана иноагентом) в обратной перемотке — где слон в духе «рыжего ребёнка» Маяковского обретает море (саундтреком, конечно, просится Knocking on Heaven's Door Боба Дилана), свободу и дом, а также другие стихотворения — в полной на футуристический лад собранных метафор, сюрреалистичных сюжетов и хитро спаенных схем-рифм в подборке Тимофея Свинцова в журнале на коленке.
Безветрие. Листва острее упёрлась в вакуум, как будто он – доска, а листья – циркуль, я морщусь чаще, словно шампанских батарея упёрлась; время-ветер, цигель-цигель…
Безнотно всё, ходи напропалую, Чапаев шашкам предпочти- тельнее, тени в небе – гуси-лебе- ди на охоту Йоргоса Ланти- моса я позову к себе малую, щепотка [б] – и, майне либе, да, я люблю её почти безбашенно, болтливо и корыстно, я реновацию листвы – всю живность с листьев – в паховую зону – почувствую; и всё переселив, мне сунут ножик, чтобы урезонил себя на полумёртвом кипарисе, под ним вины цигарку досмолив.
Бездумно – в этом цель и, наверное, плавсредство – иду, и вдоль ползёт недель мицелий, я – шляпа над пальто, а человек мой где-то по-соседству в ознобе, полагая то мишенью себя, то полагаясь на поток.
Положи мне по осколку солнца на рукава, и тогда я не смогу смухлевать в «угадай, в которой из рук», но игра беспроигрышна – в этом и есть игра, а я всего-то хотел бы: 1.) Убедиться, что на солнце есть пятна, и это твои отпечатки; 2.) Получить соответствующие ожоги-татуировки, чтобы меня, бессознательного, по ним возвращали; 3.) И наконец, почувствовать между нами в сантиметрах исчисляемую материю, чтобы точно знать, что вычесть из памяти. Ты скажешь: «В левой…», или скажешь: «В правой…», «Нет уж, – отвечу, – давай по моим сыграем...»
Ты воскликнешь: «А не многого ли ты хочешь?!» «Во-первых, – парирую я, – три желания – это закон, когда Аладдины высвобождают Джинов; во-вторых, эти желания – три-в-одном, а солнце я наколю, всё-таки ж я тут – мужчина; а в-третьих.., когда ты отпустишь солнце, и твои ладони попятятся вдоль моих рукавов, захвати по дороге запонки из лунного камня в форме тринадцатистиший – это подарок, а если угодно, бартер, и тогда выбирай: «В левой…», или выбирай: «В правой…», и я разожму кулаки, и какую захочешь из матричных паутинок, за ту и тяни, разбивая свой космос, будто палатку в Афгане.
Барды за нардами били морды, брали себе бутерброды «за кой-каким надом!» – да, так и шутят, а после ходят в палатки, по бабам, а потом умирают, гитарным становятся перебором, а другие барды омоют гитары слезами – потому-то и говорят о «струнах души», – а потом, под вечер, уносят их в камыши и сплавляют по речке, всхлипывают и вздрагивают, да и сами, чего уж там говорить, обернутся они камышами, – и ветер перебирает их, из них извлекая сонаты, а потом прибегают мальчишки и прутиками рубят в салат их, ну а что с них возьмёшь – мышата!
В реку, где устье, с крестиками и свечками заныривают гитары, в палаты Царя Морского выстраиваются в очередь – в объятья Садко, на каждой бренчащего Визбора бесконечно.
На партитурных линиях электропередачи сидела нота, с глубины падения самолёта казалось, – нота обуглилась, но на самом деле, она служила швензой для сферы-серёжки, гармонично балластирующей профиль лица-лавины ядерного заката –
кто останется на трубе?
На стихотворных путях пригородных поездов лежала буква, со всё сокращавшейся дистанцией до нарастающего чух-чуха отчётливее казалось, – от буквы отделяются чувства, и графика становилась противотанковыми ежами, а со звуком, покидавшим букву, на рельсы ложился поэт и целовал пламенный призрак Карениной –
кто останется на трубе?
На тетрадных полях бородинских сражений, у чернильных клякс при Вердене стояла цифра; казалось, – полёт снаряда поlog по основанию совести инженера, чтобы тиканье стало физически ощутимым… А когда цифра автоматически детонировала –
Качели прокричали: «Уходи!», и я ответил: «Сами уходите, Качели!», и представьте-ка! Ушли скрипучею своею амплитудой… И я стою площадки посреди… –
такою безупречною Иудой, что знать меня, Господь, не приведи!..
Ко мне подходит, шмыгая, дитя, трясёт рукав: «Скажи мне, дескать, дядя, куда они? Надолго ли?» А я… лишь бормочу невнятное, не глядя, цигарку неприкаянно смоля.
Расскажи мне, Рубероид, кто стучится по ночам в спины бархатные кровель, покушаясь на очаг, кто ползёт по водосточным трубам липкой колбасой, и крадётся на мысочках кто по чердаку босой? Расскажи мне, Рубероид, и в рулон запеленай цвéта ночи, в небо встроив, где разлился божий рай.
В 9-ой школе города Люберцы запоминали падежи с помощью акростиха: Иван Роман Дайте Вашу Трубку Покурить – именно так, поскольку вариант "про пелёнки" – общеупотребительный – показался моей русичке вычурным, она завернула в правило пропаганду табакокурения, а может, и того хуже (впрочем, её уже не посадишь, но она успела показать мне Бродского и Хармса, подсадив мне в голову жучка-нравоточца – за это, думаю, её судят межгалактическим трибуналом).
Мои мама и папа тоже знали кой-какие падежи, да, что-то, конечно, запало... Моя мама помнит свой выпускной ядовитым воздушным змеем на фоне безоблачного неба; мой папа думает, что его 80-е – триумфальная передовица, напомаженная пастелью и девичьими выделениями – какие уж тут падежи?.. Но с возрастом люди становятся похожи на гендерные треугольники с дверей общественного туалета, потрошат все свои старые аптечки, ищут друг друга по принципу: "А что у тебя осталось?" И тогда парад падежей-планет вспыхивает заново (и то, если очень повезёт...)
Итак, падежи кладутся в мешочек, как бочонки для лото, который кладётся в рот аисту, улетающему в свои жестокой инфантильности гнёзда, где возникающий из падежей ребёнок воспитывается Ю-тубом и друзьями-придурками постарше.., а в 18 лет аист спускает его – лесное чудище, должное стать туалетным треугольником – на землю, так и говорят: "Спустись с небес на землю, тебе уже 18!"..
У моих родитей были не все падежи, не было двух последних (поэтому северным народам не хватает витамина Д), но это – не плохо и не хорошо, каждая котомка прохуждается по-своему... В итоге, у меня – "Иван Дайте Вашу Роман", что больше походит на ругательство, а не на экстренный ресурс для ритмизации жизни...
Но лучше, чем корчиться в огне обстоятельств, взлететь на нём, как монгольфьер!.. И налету ваяя из облаков, начинить падежи, чем захочется (экспедициями, карнавалами, птичьими косяками – всем, чем угодно!), сбросить последний балласт, И Растворить Дирижабль В Туманности Пеликан!
