Ещё несколько слов насчет «духовности».

Критерии духовности зависят от той парадигмы, в которой воспринимают литургию.

Если литургия — это мистерия для молчаливых слушателей, часть которых в конце по сугубо личным причинам пойдёт причащаться, то под духовностью подразумевают эмоциональное воздействие на слушателей. Но надо ли уточнять, что такое понимание термина не духовно, а вполне телесно? Плоть хвалит плоть, даже не замечая отсутствия молитвы за нюансами исполнения или наслаждения.

Если литургия — это мистическая трапеза Бога с человеком, то и понятие духовности становится независимым от оценки плоти, а должно быть сообразным происходящему действию. «Духовность» песнопения — это, в первую очередь, не эмоциональное воздействие на отдельного слушателя («ах, мне так понравилось! Всю душу завернуло и вывернуло!»), а соответствие песнопения общему течению и замыслу богослужения. Замысел богослужения — собраться христианской общине вместе, прославить вместе Бога, доверив наиболее сложные гимны профессиональному хору, если он есть, единодушно причаститься, стараясь поддерживать в себе радость духовную. Как определить, духовная ли радость? По скорости, с которой человек после причащения готов на оскорбление, истерику, злобу, осуждение и пр. Это не только искушение после благодатного причащения, но и индикатор состояния человека в принципе.

То есть за высший критерий в оценке духовности берутся не личные ощущения, не собственная гордыня и эгоизм, а находящиеся вне слушателя авторитеты, какими для христианина может быть только Церковь и её задачи.

Итак, духовное песнопение — это не то, что нас ввергло в состояние задумчивой печали в сочетании с легким и довольно приятным переживанием о своих грехах и ошибках, или даже в сильное эмоциональное потрясение с какими-то обещаниями Богу, а то, что раскрывает нам смысл текста и приводит нас к деятельному покаянию, то есть решимости исправлять свой характер, менять свою жизнь по заповедям Христовым.

Именно это значение имеет церковнославянское слово «умиление» — то есть, раскаяние, сокрушение в своих грехах.

Не стоит путать это с «церковностью» исполнения, то есть с уместностью произведения на клиросе вообще. Я слышал, как пели со страхом Божиим хоры в 1980-е годы и в Елоховском соборе, и Матфеевский хор в Лавре. Это было эмоционально сильно, было ясное понимание глубокой религиозности исполнителей, но это ещё не делало собравшихся в храме людей единой общиной. Хотя что говорить, единомыслия в условиях малословия было гораздо больше.

В общем, здесь немало тонких граней, о которых ещё, дай Боже, поговорим и порассуждаем. Но совершенно точно об этом надо говорить, даже если кому-то такое обсуждение неприятно. Это не споры о вкусах, а попытка понять, что же именно мы делаем в Церкви и в церкви.