Продолжая разговор о духовности церковного пения.

В любом церковном музыкальном произведении есть данный авторами — в основном, канонизированными Церковью святыми монахами — смысл, и внешняя форма, которая зависит от эпохи и национальной культуры. И естественно ожидать, что этот смысл будет соответствовать форме. Но для этого мы хотя бы должны разбираться в этом смысле. По меньшей мере странно (безответственно?) композитору браться за сочинение церковной музыки на текст, смысл которого он не понимает.

Мы все любим красивое церковное пения, я и сам немножко композитор. Мы творим форму и настолько привыкаем к ней, что подчас не видим альтернатив. Но скажите, вы действительно считаете, что без всей этой великолепной музыки Слово, звучащее через святоотеческие слова, бессильно?

Как к частному проявлению глобальной проблемы можно обратиться к практике пения херувимской песни.

Вот уважаемый человек пишет, что литургия — это «синтез искусств» (ц), поэтому, слушая херувимскую Бортнянского, надо созерцать красоту ангельского мира, а не размышлять об отвлеченных пусть и богословских понятиях. «А если так, — в полемическом задоре пишет уважаемый человек, — то стоит вообще музыку отвергнуть и просто всё вычитывать. Может тогда смысл слов плотнее проникнет?»

Ок. Я действительно с уважением отношусь к собеседнику, поэтому попробуем ответить по существу.

Мы все с почтением относимся к наследию Дмитрия Степановича как великого композитора. Кстати, и оперного тоже. Но давайте в полемических целях заострим мысль. Если мы противопоставляем молитву чувственной эстетике, (а молитва и есть богословское понятие, как писал Авва Евагрий Понтийский),то как же тогда призыв к принятию Слова жил до Бортнянского? И живет ли оно в другом музыкальном сопровождении?

Ведь херувимская песнь — это не «созерцание красот» чего бы то ни было ни в малейшей степени. Созерцание красот начинается от нашего безделья (в практическом смысле слова), происходящего от непонимания смысла херувимской, тексту которой симпатичная музыка порой просто мешает, становится самостоятельной ценностью настолько, что и исполнитель, и слушатель не видит никакой проблемы в игнорировании смысла текста:

«Сейчас мы, таинственно уподобляясь херувимам и готовясь спеть ангельскую песнь «Свят, Свят, Свят» [то есть, совершим возношение-анафору, где эта песнь прозвучит], отвергнем всякую заботу о житейском, чтобы принять Царя всех, сопровождаемого невидимым ангельским воинством. Славьте Бога!»

Здесь нет никакого задумчивого созерцания, свойственного большинству композиций 18-21 веков, а есть призыв к конкретному действию. И этот призыв частенько неразличим за музыкальными красотами.

Ещё раз — хоть мне ближе П. Чесноков, о. Сергий Трубачев, Гарднер, Смоленский, Кастальский, Гречанинов, Свиридов, я не возражаю против русского барокко, тем более столь гениального, как у Бортнянского. Мне как раз нравится, что вокруг меня нео-готика и барокко, чьи формы проявления церковной сути далеки от русской православной церковной традиции. Для меня это всегда преодоление, постоянная работа над собой, постоянное побуждение к работе ума.

Но ум, всё-таки, должен работать.