Vecherovsky

Ты вышла в ночь, где примус пел устало,
Где кот судил мой выцветший сюртук.
И тень твоя мне вслед не прошептала,
Лишь лестница замкнула чёрный круг.
Я знал: твое присутствие - печать доноса,
Твой шепот- яд в профессорском вине.
Но нес твой профиль, тонкий от мороза,
Как приговор, подписанный во мне.
Ты продала мой рай за полкопейки,
За теплый плед, чиновничий уют.
А я кормил бессонницей скамейки,
Где фонари покойникам не лгут.
В окне луна листала наши драмы,
Мой демон пил и требовал чернил.
Я был смешон, как Фауст без программы,
Но горд . И потому не позвонил.
Москва же спит в объятиях известки,
А снег скрипит, как приговор зубной.
Я сохранил твои смешные блестки
Для доказательств тяжбы с тишиной.
Мне снился бал: вино, свеча, измена,
Ты - королева выжженных зеркал.
Я поклонился сдержанно и смело
Той пустоте, которую искал.
Теперь мой дом - грамматика утраты,
Где каждый стул свидетель и судья.
Слова умны, метафоры богаты,
А мою кружку мою все же я.
И если утром распахнутся крыши,
И рукопись восстанет из огня,
Ты различишь, хотя едва услышишь,
Как гордо тишина зовет тебя.

Вот такая вот оса, дорогие друзья

Летний этюд с лодочкой, 30х40 масло, продается

Доработал и обрамил летний закатец. Габариты 30х40 масло. Доступна к приобретению

Зарисовка случайной девушки садящейся в такси. Зарисовка лета 2025г. Можно приобрести

Разгребаю завалы наработанного. Такого чувачка кореш привез из архангельска

Ахах денчик меня заспанчбобил

POV ты кольщик даже в 3 часа ночи

Шо там крастеры на месте?)

Начали формировать графичный рукавчик по идеям клиента

Разметили спину, а я сам без спины остался)

Вот эт мой размерчик вот это мой формат😏😏😏

Я живу от людей на особом учёте: не в горах, не в тайге — в коммунальной берлоге. На столе у меня, в засаленном блокноте, умирают стихи, как больные бульдоги.
Я нарочно молчу. Я теперь отшельник. Не монах — у монахов хоть рясы опрятны. У меня же халат, табачок и будильник, и долги, что глядят из угла неприятно.
А ещё у меня есть шкатулка такая — малахитовая, с уральским прищуром. Я её берегу, ежедневно вздыхая, как чиновник — печать, как поэт — свою шкуру.
Говорят, если вскроешь — там счастье и чудо, изумрудные дали, большие хоромы. Я открыл бы давно, да боюсь: а оттуда вылезет счёт за квартиру и годы.
И Хозяйка горы, вся в зелёном сиянье, мне является ночью, сурова, прекрасна. Говорит: “Полюбил ты своё одичанье”. Я киваю: “Конечно. С людьми-то опасно”.
Люди ходят кругом, как приличные звери, улыбаются, спорят, берут папиросы. А потом непременно влезают за двери и плюют тебе в душу культурно и косо.
Я ж сижу в уголке, как скворец недобитый, и гляжу на шкатулку с тоской идиота. Там, быть может, лежит мой дворец малахитовый. Или просто зелёная плесень быта.
Эх, открыть бы её! Да зачем, в самом деле? Сразу станет светло, неприлично и странно. Лучше пусть уж лежит на постели, как последняя тайна усталого хама.
Я отшельник, и да. Не мешайте отшелью. Я велик в одиночестве, жалок при встрече. Мне б чайку, табачку, да чтоб сердце не ело, да чтоб день просидеть, не вступая в наречья.
А когда я умру — не рыдайте картинно. Закопайте меня без речей и салюта. И шкатулку мою положите невинно мне под бок —пусть зеленится минута.
Может, там, под землёй, где не требуют сдачи, где не лезут с вопросом: “Ну что ты всё хмурый?” — я открою её и увижу, чудачина, что внутри — не сокровища. Просто я. В малахитовой шкуре.

Что- то на молодежном + цвятошки 🌺

Дубна улун и пламенный пленерчик

Смотришь на портрет: рыжие волосы, длинная шея, тяжёлый взгляд, губы такие, будто сейчас произнесут проклятие или попросят вина.
И ты понимаешь: этот мужчина не писал муз. Он документировал поражения.
Каждая картина Россетти выглядит как: “Я встретил женщину и больше не управляю своей жизнью.”
И подпись: “Холст, масло, паника.”
Милле был мастер драматической красоты. Его “Офелия” — это вообще отдельный мем.
Она лежит в воде, вокруг цветы, всё прекрасно.
Обычный человек тонет: “Помогите!”
Офелия у Милле: “Нет, пусть сначала композиция соберётся.”
Она так эстетично погибает, что вода, кажется, сама стесняется.
И бедная модель, Элизабет Сиддал, реально лежала в ванной для позирования. Лампы грели воду, потом погасли, она простудилась. Вот это искусство.
Сейчас бы пришёл инспектор по охране труда:
“Почему женщина лежит в холодной воде?”
“Мы ищем идеал красоты.”
“Идеал красоты сейчас получит больничный.”
А Хант? Хант был серьёзный. У него символизм такой плотный, что картину можно не смотреть, а расшифровывать с фонариком и нотариусом.
Каждая деталь что-то значит.
Овечка? Невинность. Фонарь? Духовный свет. Дверь без ручки? Душа закрыта изнутри. Травинка? Наверняка тоже что-то, не трогай, это религиозно.
Ты пришёл в музей на пять минут, а вышел через два часа, потому что куст объяснил тебе моральное падение человечества.

Ах, люблю искусство!)

-Базар вокзал за искусство-Прерафаэлиты -

Любили средневековье. Очень любили.
Рыцари, легенды, святые, короли, дамы, мечи, башни, вся эта романтика. Но по ощущениям это были не рыцари, а парни, которые слишком долго играли в “давайте сделаем всё красиво и трагично”.
У них даже мужики на картинах выглядят так, будто проиграли не битву, а спор с собственной челкой.
Стоит рыцарь:Доспехи, меч, честь. Но лицо такое: “Она сказала, что я ей как брат.”
Всё. Камелот пал.
Вообще прерафаэлиты — это панки от живописи, только вместо ирокеза венок, вместо кожанки бархат, вместо гитары кисть из тончайшего страдания.
Они такие: -Мы против системы!
А система: - Вы будете громить витрины?

-Нет. Мы нарисуем каждую ягодку так подробно, что критики подавятся чаем.


Бунт по‑британски. Не «сломаем забор», а “отменим Рафаэля, но очень воспитанно”.
Само слово “прерафаэлиты” — это уже пассивная агрессия.
Типа: “Рафаэль? Да хороший был парень. Но после него всё пошло не туда.”

Представь:ты великий Рафаэль, умер спокойно, думаешь: “Ну, вроде нормально пожил, оставил шедевры.”
Через триста лет какие-то молодые англичане: -“А вот до тебя было лучше.”
Это как прийти на юбилей к деду и сказать: -“Вообще-то семья развалилась после твоего рождения.”
Красиво. Смело. Нагло. По‑братски.
А братство у них было прям настоящее. Молодые, дерзкие, самоуверенные.
Сидят такие: Россетти, Милле, Хант.
-“Парни, мы изменим искусство.”
-“Да!”
-“Мы вернём искренность.”
-“Да!”
-“Мы будем писать ярко, подробно, честно.”
-“Да!”
-“И подпишемся загадочными буквами PRB, чтобы все думали, что это тайное общество.”
Вот тут, конечно, гениально. PRB. Pre-Raphaelite Brotherhood.
Звучит как музыкальная группа, которая играет постпанк на лютне.
И критики сначала смотрели на эти буквы и такие: -“Что это значит? Тайный орден? Масонство? Секта?”
А они: -“Нет, просто мы художники с самооценкой размером с собор.”
Вот это я понимаю бренд.
Сейчас бы они точно вели соцсети.
Пост Россетти: “Новая муза. Рыжая. Смертельно символичная. Не спрашивайте.”
Сторис Ханта: “Пишу куст. Уже шестой день. Куст сопротивляется.”
Милле выкладывает “Офелию”: “Пленэр, вода холодная, модель почти умерла, зато цветы получились норм.”
И комментарии:
“Бро, зачем так подробно?”
“Это не подробно. Это духовно.”
“Она жива?”
“Вопрос буржуазный.”
Кстати, про подробность. Они реально писали природу так, будто у них был личный конфликт с каждым листиком.
Обычный художник: “Вот дерево.”
Прерафаэлит: “Вот дерево. Вот лист. Вот прожилка листа. Вот муравей на прожилке. Вот экзистенциальная тоска муравья, потому что королева не ответила взаимностью.”
Они могли нарисовать фон настолько подробно, что главные герои выглядят как люди, случайно попавшие в энциклопедию по ботанике.
Смотришь картину: “Это сцена любви?”
Нет, брат. Это куст захватил композицию.
Человек там просто для масштаба.
И самое смешное — они хотели искренности. Искренность у них выглядела так:
девушка стоит в саду, на ней платье, как бюджет небольшого графства, вокруг цветы, птицы, символы, за спиной намёк на вечность, взгляд в сторону, будто она услышала: “Нам надо поговорить”.
Викторианская публика: “Неприлично!”
А что неприлично? Она же одета в шесть слоёв ткани, там до тела как до Австралии.
Но проблема не в теле. Проблема в взгляде. Прерафаэлитский взгляд — это когда женщина смотрит так, будто у неё есть внутренняя жизнь.
Для викторианцев это было уже почти скандал.
“Она думает! При детях!”
Вот прерафаэлиты и били по больному: красота, чувственность, символизм, женские образы, честная природа.
Но, конечно, у них было и много пафоса.
Каждый второй образ такой: “Я умираю от любви.”
Брат, ты не умираешь от любви. Ты просто художник и плохо поел.
Но у прерафаэлитов любовь без трагедии — это как чай без кипятка. Вроде можно, но зачем жить?
У них если влюбился — всё, готовь венок, ручей, письмо, меч, монастырь и желательно пару лилий. Чтобы зритель сразу понял: отношения серьёзные, терапевта ещё не придумали.
Особенно Россетти. Вот у него женщины — это не женщины. Это боссы финального уровня.

Я жил в краю, где краски под запретом, где день и ночь — как два сухих ножа, где небо было выцветшим билетом в тот поезд, что уходит не спеша.
Там люди говорили полутоном, а мир делили строго пополам: вот свет, вот тень, вот правые с врагами, вот чёрный дым по белым куполам.
А я стоял с нелепой кистью, смешной, упрямый, будто не в себе, и красил боль не в траурную истину, а в охру, медь и золото в судьбе.
Я брал из ран малиновую глину, из злости — жёлтый, бешеный огонь, из тишины — глубокий цвет индиго, из страха — синий и холодный, как ладонь.
Я красил стены, где молчали лица, я красил окна в комнате пустой, чтоб даже ночь могла преобразиться и перестать быть чёрной пустотой.
Мне говорили: «Брось, не станет легче. Есть только да и нет, зима и зной». Но я искал в надломленном предмете не приговор, а оттиск , но живой.
Ведь чёрно-белый мир удобен мёртвым: там всё понятно, ровно, без потерь. Там сердце можно спрятать за забором и не открыть заплаканную дверь.
Но я не мёртв. Во мне гремят трамваи, хрипит труба, смеётся мокрый джаз, и даже если краски исчезают, я выжимаю цвет из тёмных фраз.
Я не святой. Я пачкаю ладони, я иногда срываюсь, пью, торчу. Но если мир опять меня хоронит, я сам себе рассветом насмешу.
Я подниму из пепла алый голос, из серых дней — зелёную траву, и там, где жизнь ломала всё до голых костей души, я заново живу.
Пусть не всегда выходит безупречно, пусть краска капает с ладоней криво вниз, но в каждом из мазков есть маленькая вечность, в которой я ещё не сдался, слышь?
И если завтра снова станет плоско, и белый свет померкнет на стене, я разотру печаль до ультрамарина и нарисую выход в глубине.
Всё потому что чёрно-белое — не правда, а только страх, уставший выбирать. А цвет — это когда душа упрямо решает жить - не погибать.

Пинают суть собачью ноги человечьи, Под хохот улиц, вывесок и шин. А пёс глядит доверчиво, по-детски, Как будто мир ещё не стал чужим.
Он жил при кухне, возле грязной бочки, Ел корку хлеба, дождь и чей-то мат. И каждый день, обрубленный до точки, Вилял хвостом нелепый демократ.
Его ругали дворники и дамы, Швейцар грозил метлой, как генерал. А он носил свои смешные драмы Туда, где кто-то имя называл.
Ах, господа! В цилиндрах, шляпах, кепках, С душой, зашитой в прочный материал, Вы так умны, практичны, цепки, крепки, А пёс вас всё равно бы обожал.
Ему бы угол, миску, запах дома, Да чтобы голос был не как кирпич. Он понимал не очень много, кроме: Кто приласкал — тот, значит, не палач.
Но город шёл, блестящий и усталый, Считал дела, копейки и грехи. И пёс под этим небом оловянным
Бродил, как совесть, сбитая с ноги.
Пинают суть собачью ноги человечьи, И в этом вся культура мостовых. А он молчит. И этим, между прочим, Похож на совесть, загнанную в стих.

-держись, не чувствуй, не надейся-

Держись, не чувствуй, не надейся, не плачь, не верь, не говори, сиди, как мышь, в своей шинели у чёрной лампочки внутри.
Держись, когда любовь подступит и сядет тихо на кровать, она ж не вексель, не повестка, а всё равно начнёшь дрожать.
Не чувствуй тёплого дыханья, не тронь ладонью новый свет, ведь если в сердце будет утро, то кто ответит за рассвет?
И не надейся: это глупо, так шепчет опыт из угла, где жизнь - простуженная тётка, свои калоши берегла.
Держись, когда работа давит, и день, как кирпичом, в висок, а ты мечтал не гнуть железо, а выводить на коже сок.
Не чувствуй — выпей, станет проще, но проще только до утра: бутылка гладит, как маманя, а утром ржёт, как медсестра.
Ты не надейся на искусство, там тоже холод, долг и дым, но лучше голодать с рисунком, чем сыто гнить совсем чужим.
Держись, когда в груди поминки, а люди просят: “ну, держись”, как будто можно смертью близких заклеить треснувшую жизнь.
Не чувствуй детства, что под лавкой скулит щенком в ночной пыли, ему сказали: “будь мужчиной”, и дверь на ключик заперли.
Ты не надейся, если дама смеётся где-то в двух шагах, ведь счастье — зверь весьма домашний, но ходит в рваных сапогах.
Держись, когда твой рок лохматый орёт: “живи, гори, ломай!” Гори, мой друг, но не сгорайся, пой, пей с трубой, но не бухай.
Не чувствуй. значит, будь удобен, не пачкай белые ковры, а ты родился не салфеткой, а чем-то вроде злой искры.
Что-ж не надейся? Вот потеха. Надежда — пьяный воробей: сидит на проводе над бездной и всё чирикает: “сумей”.
Держись, не чувствуй, не надейся — три гвоздика в твою весну. А ты возьми да из упрямства вздохни — и выбери страну.
Не ту, где душно и привычно, где каждый страх давно родня, а ту, где страшно, но прилично живёт живой кусок огня.