Пинают суть собачью ноги человечьи, Под хохот улиц, вывесок и шин. А пёс глядит доверчиво, по-детски, Как будто мир ещё не стал чужим.
Он жил при кухне, возле грязной бочки, Ел корку хлеба, дождь и чей-то мат. И каждый день, обрубленный до точки, Вилял хвостом нелепый демократ.
Его ругали дворники и дамы, Швейцар грозил метлой, как генерал. А он носил свои смешные драмы Туда, где кто-то имя называл.
Ах, господа! В цилиндрах, шляпах, кепках, С душой, зашитой в прочный материал, Вы так умны, практичны, цепки, крепки, А пёс вас всё равно бы обожал.
Ему бы угол, миску, запах дома, Да чтобы голос был не как кирпич. Он понимал не очень много, кроме: Кто приласкал — тот, значит, не палач.
Но город шёл, блестящий и усталый, Считал дела, копейки и грехи. И пёс под этим небом оловянным
Бродил, как совесть, сбитая с ноги.
Пинают суть собачью ноги человечьи, И в этом вся культура мостовых. А он молчит. И этим, между прочим, Похож на совесть, загнанную в стих.