Я живу от людей на особом учёте: не в горах, не в тайге — в коммунальной берлоге. На столе у меня, в засаленном блокноте, умирают стихи, как больные бульдоги.
Я нарочно молчу. Я теперь отшельник. Не монах — у монахов хоть рясы опрятны. У меня же халат, табачок и будильник, и долги, что глядят из угла неприятно.
А ещё у меня есть шкатулка такая — малахитовая, с уральским прищуром. Я её берегу, ежедневно вздыхая, как чиновник — печать, как поэт — свою шкуру.
Говорят, если вскроешь — там счастье и чудо, изумрудные дали, большие хоромы. Я открыл бы давно, да боюсь: а оттуда вылезет счёт за квартиру и годы.
И Хозяйка горы, вся в зелёном сиянье, мне является ночью, сурова, прекрасна. Говорит: “Полюбил ты своё одичанье”. Я киваю: “Конечно. С людьми-то опасно”.
Люди ходят кругом, как приличные звери, улыбаются, спорят, берут папиросы. А потом непременно влезают за двери и плюют тебе в душу культурно и косо.
Я ж сижу в уголке, как скворец недобитый, и гляжу на шкатулку с тоской идиота. Там, быть может, лежит мой дворец малахитовый. Или просто зелёная плесень быта.
Эх, открыть бы её! Да зачем, в самом деле? Сразу станет светло, неприлично и странно. Лучше пусть уж лежит на постели, как последняя тайна усталого хама.
Я отшельник, и да. Не мешайте отшелью. Я велик в одиночестве, жалок при встрече. Мне б чайку, табачку, да чтоб сердце не ело, да чтоб день просидеть, не вступая в наречья.
А когда я умру — не рыдайте картинно. Закопайте меня без речей и салюта. И шкатулку мою положите невинно мне под бок —пусть зеленится минута.
Может, там, под землёй, где не требуют сдачи, где не лезут с вопросом: “Ну что ты всё хмурый?” — я открою её и увижу, чудачина, что внутри — не сокровища. Просто я. В малахитовой шкуре.