Я жил в краю, где краски под запретом, где день и ночь — как два сухих ножа, где небо было выцветшим билетом в тот поезд, что уходит не спеша.
Там люди говорили полутоном, а мир делили строго пополам: вот свет, вот тень, вот правые с врагами, вот чёрный дым по белым куполам.
А я стоял с нелепой кистью, смешной, упрямый, будто не в себе, и красил боль не в траурную истину, а в охру, медь и золото в судьбе.
Я брал из ран малиновую глину, из злости — жёлтый, бешеный огонь, из тишины — глубокий цвет индиго, из страха — синий и холодный, как ладонь.
Я красил стены, где молчали лица, я красил окна в комнате пустой, чтоб даже ночь могла преобразиться и перестать быть чёрной пустотой.
Мне говорили: «Брось, не станет легче. Есть только да и нет, зима и зной». Но я искал в надломленном предмете не приговор, а оттиск , но живой.
Ведь чёрно-белый мир удобен мёртвым: там всё понятно, ровно, без потерь. Там сердце можно спрятать за забором и не открыть заплаканную дверь.
Но я не мёртв. Во мне гремят трамваи, хрипит труба, смеётся мокрый джаз, и даже если краски исчезают, я выжимаю цвет из тёмных фраз.
Я не святой. Я пачкаю ладони, я иногда срываюсь, пью, торчу. Но если мир опять меня хоронит, я сам себе рассветом насмешу.
Я подниму из пепла алый голос, из серых дней — зелёную траву, и там, где жизнь ломала всё до голых костей души, я заново живу.
Пусть не всегда выходит безупречно, пусть краска капает с ладоней криво вниз, но в каждом из мазков есть маленькая вечность, в которой я ещё не сдался, слышь?
И если завтра снова станет плоско, и белый свет померкнет на стене, я разотру печаль до ультрамарина и нарисую выход в глубине.
Всё потому что чёрно-белое — не правда, а только страх, уставший выбирать. А цвет — это когда душа упрямо решает жить - не погибать.