Не произошла ли доместикация, которую философы по пути мистифицировали, продав нам домашнее животное не той породы? Что, если Кожев подменил очеловечивание одомашниванием? Два человека-в-возможности (они же скотины-в-действительности) стали людьми в Борьбе насмерть до всякого хозяйствования (война — тоже череда хозяйственных решений), побежденный обращает к победителю Мольбу (крик как первая молитва), победитель отвечает Приказом, и Мольба — первый пример осмысленной Речи вообще, — домашняя скотина не молит дискурсивно и не понимает приказа как смысла. Критерий человечности у Кожева по самому большому счету один: владение осмысленной Речью. Подмены, стало быть, нет, и вопрос меняет мишень — что происходит с речью, когда средства к очеловечиванию — Борьба и Труд — отобраны. Ответ Кожев знает лучше других: неизбежное следствие конца истории — реанимализация, когда человеческий язык ничем не будет отличаться от языка пчел.

Пчелы залетели в кожевскую сноску о «конце истории» из «Федона», где Сократ в день казни обещает добропорядочным гражданам, упражнявшимся в рассудительности и справедливости «из привычки, без философии и ума», переродиться в породу «общественную и смирную» — прирученную, как говорят о скоте и привитых деревьях, — пчел, ос или муравьев. Несправедливые переродятся в волков и коршунов, лебеди споют перед смертью, к богам уйдет один Сократ. Само слово, которым Гегель называет генезис раба, скотоводческое: Zucht des Dienstes, дисциплина службы, однокоренная с Züchtung, животноводческим разведением. Ницше сделал из этой двусмысленности вполне осовремененную пере-сказчиками-национал-гуманистами (плохие Ницше-читатели в кованых сапогах) программу.

Неужели все проваливается в циническое слотердайковское «история человечества есть история дрессуры»? Прошлый и позапрошлый век были веками самой лютой Борьбы (La Lutte sanglante de pur prestige) и самого изнурительного Труда за всю обозримую историю. И самой остервенелой селекции и культивации. Модерн сыграл с одомашниваемой скотиной злую шутку — он производил дрессуру и самосознание дрессируемых одновременно, Abrichtung/Dressage, становящиеся Bildung/Formation, но так и не ставшие ими до конца.

У Кожева за тезисом и анти-тезисом автоматически не следует син-тез, за ними первым выглядывает промежуточный, изобретенный им термин — «пара-тезис», удержание обеих противоположностей в целости с их разведением по местам или по часам: хочу, но не сейчас, здесь да, там нет, частично да, частично нет. Пара-тезис делится на три типа: тетический (Платон: вечность вне времени, единое покоится, син-тез вынесен за пределы исторического времени и гарантирован потусторонним), анти-тетический (Аристотель: вечность внутри времени, единое в движении, циклическая биологическая длительность, «все меняется, чтобы остаться прежним»), синтетический (Кант: обе стороны удерживаются «как если бы», als ob). Пара-тезис «лишь претендует говорить все, но в действительности не делает этого, поскольку, взятый и понятый в своей совокупности, не говорит ровным счетом ничего».

У «светлого» Кожева очеловечивание должно успешно завершиться син-тезом — всеобщим удовлетворением и всеобщим признанием, гарантируемыми институтами универсального и гомогенного государства и тотальной юридизацией конфликтов как его следствием. Ну как — «должно»? На это есть надежда, такая же, как у Сократа в «Федоне» перед казнью. У Кожева «темного» син-тез не наступает. Мир застревает на стадии пара-тезиса, и «короткое замыкание» (court-circuit) истории происходит в ту минуту, когда пара-тезис перестает признавать себя пара-тезисом и выдает себя за син-тез. Als ob, прочитанным как est. Перед тем, как погрузиться в молчание.