Темный Кожев

Кожев осовременил Гегеля для нужд 1930-50-х годов: выцедил из четвертой главы «Феноменологии духа» Труд и Борьбу, сделав их двигателями антропогенеза и истории. Для того времени это было современно без скидок и натяжек: рабочие, крестьяне и колонизованные народы ходили по улицам, пашням и плантациям и не сходили с передовиц газет. У самого Кожева, впрочем, Труд и Борьба суть средства реализации Проекта, который диктуется еще не осуществленным образом будущего, и результат их применения он называет Арте-фактом. Проектом у него незаметно оказывается и сам человек: Раб производит из себя человека Трудом и Борьбой. Картина крайне абстрактная, перекликающаяся разве что с Энгельсом и его обезьяной, которую труд поставил на ноги, с той разницей, что у Кожева труду предшествует смертельный риск, а у Энгельса — ловко спрогрессировавшая пятерня.

Человек, выделанный таким образом (почти кожевенным), есть человек какого-нибудь «бронзового» века, полуфабрикат. Модерн берет его — раба, крестьянина-христианина — и пускает в дальнейшую работу, и юридическая история этой переработки прослеживается лучше всякой философской. Раб, возделывающий чужую землю, становится сначала колоном, потом сервом, у серва появляется сословный статус: он уже не воюет, а отрабатывает барщину и дает оброк, он вписан в господское право. Субъективно, то есть в потенции, по Кожеву, он в момент схватки с будущим господином животным не был: он тоже пошел на господский риск, только спасовал, испытав Furcht, ужас близкой смерти. Для Господина же он — говорящее орудие, instrumentum vocale, проходящее одним инвентарем с мычащим волом и немым плугом. Обязанностей у Господина по отношению к нему становилось все больше — Клавдиев эдикт о больных рабах, антониновский запрет убивать без причины, — и статус при этом не меняется: расширяется правовая охрана, растет степень признанности (всякая собственность — бремя), не переходящая в новое качество — Признание. Раб — человек в возможности, которой не стать действительностью, пока отсутствует признание.

Модерн подвергает полуфабрикат дальнейшему «усовершенствованию». Всеобщая школа дает всеобщую грамотность, всеобщая медицина и вакцинация — продолжительность жизни, продовольственная база расширяется так, что люди больше не мрут, как мухи, от эпидемий и голодовок. Затем сервов загоняют на гигантские заводы и почти сразу в столь же гигантские армии. Стал ли обученный грамоте и привитый потомок крестьянина более человеком, чем его далекий предок, тоже крестьянин? Не стал ли он одомашненным животным, у которого желание (даже если оно — сугубо человеческое «желание желания») расписано по регламенту кормежки, а иррациональность — по ветеринарному анамнезу? Современное право защищает животных, и диких, и домашних, и правовой их статус крепнет и ширится так же, как рос и распухал статус раба в Риме — обязанностями содержателя при отсутствии признания. Внутренне, по типу желания, Раб никогда и не был животным. Это, впрочем, еще никого не спасало ни от скотобойни, ни от «гуманного обращения» хозяина. Аристотелева этика и в самом деле трактат по ветеринарному искусству, по кожевской же шутке: глава биологии, посвященная животным вида Homo, породы Servus. Вместе с античностью, правда, случился и падеж господ. Гибель богов, вымирание динозавров.