Палач плачет, а яд приносит. За эти дни он узнал Сократа как благороднейшего из людей — чуть напоминает набоковского месье Пьера, только Цинцинната от дружбы палача-пошляка воротит, а Сократов тюремщик искренен и приговоренный ее чистосердечно принимает, как бы возвращая контроль над совсем не картонным спектаклем. Его казнь, как давно заметили, не ошибка, досадное стечение обстоятельств или несовершенство сограждан. Это закон, который исполняется помимо того, что о нем соображают исполнители, и помимо того, что о нем воображает приговоренный. Весь день Сократ обходит Время стороной: рассуждением выводит душу за его пределы, надеждой перебирается на тот берег, доказывает, что до рождения уже был, и что после смерти будет. Время и не спорит. Переиграть смерть Сократ берется, взяв в союзники вечность, — а вот чем она от времени отличается, сказано так же, как про равные-неравные палки: те кажутся то равными, то нет, смотря кому и когда. То же и тут — дана смерть, а вечность приходится учреждать, и учреждает ее тот, кому именно сегодня и умирать: сегодня они ему кажутся разными.
Кожев писал, что отсутствующий в «Федоне» и все-таки его написавший Платон сознательно сделал аргументы Сократа зыбкими, чтобы показать невозможность личного бессмертия. Философа влечет любовь к Мудрости, словно намагниченный камень, а объект влечения вполне может статься и пустой породой. И не любовь ли это к Смерти (плакальщицу-Ксантиппу с ребенком на руках в самом начале диалога просто уводят прочь), как оболочке, в которую может быть завернута мудрость? Получается, что, высвобождаясь из одной оболочки (телесной), философ неудержимо тянется к другой. Что же остается у Сократа кроме силы этой любви? Собственная прижизненная программа — заранее получше подготовиться ко встрече с Истиной, раз тут ее не доискаться. Жизнь дает время работать с этим отсутствием, тогда как смерть пока не дала ничего, кроме повода для надежды. Поэтому эротическое влечение к Мудрости удерживает философа в жизни даже тогда, когда обещает увлечь его за борт. И это уже осознанный прижизненный проект, которому нечего перепоручить потустороннему: все, что зависит от Сократа, должно совершиться здесь и сейчас. Этические благоглупости про «приготовление к смерти» наполняются конкретным содержанием — воспользоваться временем целиком, не принимая силу своей любви за доказательство того, что обладание ее предметом гарантировано.
В голом результате «Федон» оказывается хитро закрученным признанием в недоказуемых посылках — и знания, и бессмертия, — освященных «доброй надеждой». Признанием после приговора. Лукаво отказав себе в искусстве создания мифов, Сократ заканчивает последним мифом — об истинной земле, где краски ярче и лето теплей. Этот миф он вытягивает как заклинание, пропетое рассветной птицей — петухом Асклепия — перед самым закатом. Отдаваясь на поруки надежде и не расписываясь в собственном всезнайстве.