Затем следует немного сомнительная риторика про самоубийство и принятие смерти, которое потом поднимут на щит стоики. Дескать, смерть — ровно то, к чему философы и стремятся, отвергая телесные чувства и наслаждения как помеху знанию, а стало быть, смерть философу не страшна. Что не страшна — еще куда ни шло — порой, по слову Джона Сильвера, живые действительно завидуют мертвым, но из нестрашной она в два хода делается для философа даже желанной, и это бесстрашие куплено самой дорогой монетой — надеждой на знание хотя бы в посмертье. Запрет же на самоубийство «обосновывается» загодя, еще до всякой софистики, двумя доводами. Первый — из тайного учения: мы-де посажены под стражу, и отпирать себе дверь не комильфо. Сократ сам оговаривается, что учение это нелегко разглядеть и само по себе оно невнятное. Второй — что человечество есть скот, принадлежащий богам, а хозяевам перечить не положено. После чего довод о том, что от хороших хозяев, — а богобоязненный Сократ их таковыми считает, — не бегут, Сократ парирует той же надеждой на мудрость и благость новых хозяев в загробье. В обоих случаях философ подобен рабу, который слишком покорен или осмотрителен, чтобы решиться на побег.
Затем Сократ пускается в рассуждение о бессмертии, и оно сводится к трюкам с противоположностями, которые не существуют порознь: большее возникает из меньшего и наоборот, и между ними всегда два встречных хода — растет-убывает, засыпает-просыпается. Песок в песочных часах убывает в одной колбе и тем самым прибывает в другой. Из этой взаимообусловленности якобы и следует бессмертие души: из живого возникает мертвое, стало быть, и обратное тоже верно, иначе все давно бы вымерли. Но ведь песочные часы кто-то должен перевернуть. То, что одно и то же может расти и убывать, двигаясь по дороге, проезжей в обе стороны, еще не означает, что такова и дорога от живого к мертвому. Почему противоположность состояний должна обеспечивать проезд в обе стороны? Обратный ход — возвращение — Сократ получает даром, вместе с самой противоположностью. Душа, бессмертие которой требовалось доказать, пришита к доводу, как подкладка к плащу: держится, пока не износился плащ.
На всеобщем пути к неучености нас ожидают завалы из полузабытых знаний, и Сократ обращается к своим же школьным истинам, миллион раз с тех пор переписанным в тетрадки прописью — «эйдос» и «анамнесис», слова греческие и ученые, смысл которых от всеобщего употребления совершенно износился. Две палки, равные на глаз, напоминают о равенстве, не равном ни одной из двух палок. Получается идея равенства — вечная палка, подвешенная в вечности над головой равняющих. Сопоставляя две палки, мы замечаем, что до равенства обе они не дотягивают, а заметить недостачу можно лишь сопоставив с образцом — стало быть, образец мы знали прежде палок, которые дети норовят подобрать с земли, едва научившись ходить. И даже прежде, чем начали видеть и слышать, — стало быть, равенство было у нас в голове прежде, чем эта голова появилась на свет.
Само узнавание часто основано на подобии. Одно похоже на другое, так и тянется учебная процессия. Однако как узнавание из подобия приводит к «истине» о припоминании вечных «идей» о равенстве, сходстве и подобии? Всегда можно остановиться и сказать: Симмия по портрету мы узнали, потому что когда-то с ним виделись (на рынке или на Агоре, если по-ученому) и когда-то научились отличать изображение на картине от того, что или кто на ней изображен. Но это всегда момент после рождения — откуда следует, что до? Такого вопроса сократовские подпевалы не задают — лишь кивают да поддакивают, а единственное возражение, которое допускается, философ задает себе сам: может, мы с этим знанием родились и знаем всю жизнь? Нет, знающий должен уметь дать отчет, а отчитаться умеют немногие, стало быть, многие — забыли, так и не сведя счетов с забытьем. Один все-таки пикнул: а если знание приходит с самым рождением? — И теряется в тот же миг? — И умолк.